Мои отношения до него были похожи на езду на детской деревянной лошадке, с Павлом — на американские горки. Страстные ночи и бурные, наполненные неожиданными открытиями дни, спонтанные поездки за границу на выходные, ужины на крыше с видом на огни города.

Он читал мне Бродского:

«Шум ливня воскрешает по углам

салют мимозы, гаснущей в пыли.

И вечер делит сутки пополам,

как ножницы восьмёрку на нули…»

Целовал мои пальцы. Говорил, что в моих глазах — все оттенки весеннего неба.

И я верила каждому слову.

Поздравляю, Лера! В свои недетские уже двадцать семь ты влюбилась как девчонка.

Влюбилась отчаянно, безрассудно, до дрожи в коленях и замирания сердца.

И думала, вот оно — то самое, настоящее, о чём говорят с дрожью в голосе и придыханьем, о чём пишут в книгах, снимают кино и поют в песнях во все времена.

Это она — любовь. Нет, Любовь. Только так, с большой буквы, как Вселенная.

И конца-краю ей не будет.

Да, собственно, ничего и не предвещало беды.

У нас всё было хорошо.

Не настолько хорошо, чтобы это могло показаться подозрительным: порой мы категорически не сходились во мнениях, ругались из-за мелочей, обижались, злились, бесили друг друга.

Я ненавидела его привычку с утра включать телевизор, обожая утреннюю тишину, покой и молчаливое умиротворение. Он терпеть не мог, когда за обедом я утыкалась в телефон, словно крала это время у нас для своей работы.

Были темы, на которые мы не говорили. Его жена и его детство. Однажды Каховский обронил, что его вырастила бабка, мать он не помнил, а отца и вовсе не было, — и на этом всё. Я, в свою очередь, наотрез отказывалась обсуждать бывших и считать, сколько мужчин у меня было.

— Два: ты да Игнатов, — отшучивалась я. — Я же не спрашиваю, сколько женщин было у тебя.

— Зачем тебе это знать? — усмехался он.

— А тебе? — сверлила я его глазами. И он предпочитал не отвечать.

Мы могли до хрипоты спорить о том, какой фильм посмотреть вечером, и в итоге, обидевшись друг на друга, молча сидеть каждый со своим ноутбуком.

Но всё это было неважно. Мелко, незначительно, как пыль, которую легко смахнуть одним движением. Потому что потом наступал вечер, мой любимый мужчина подходил, обнимал, утыкался носом в мои волосы и шептал: «Прости, я был неправ. Давай закажем пиццу и посмотрим твою дурацкую комедию». И я таяла. Таяла, как пломбир на июльском солнце, забывая обо всех обидах, потому что в его объятиях был мой дом.

Мы строили планы. Грандиозные, наивные, как и положено влюблённым. Мечтали уехать на зимовку в Азию, снять домик у океана, где он будет управлять своей компанией из шезлонга у бассейна, а не мотаться по всей стране то в Арктику, то на Камчатку, а я — рисовать акварелью закаты, а не создавать обложки для очередной серии «беременных от забывшего надеть резинку олигарха» в своей редакции. Говорили о детях, споря, чьи глаза у них будут — мои, где все оттенки весеннего неба, или его, цвета штормового океана.

Мы были уверены, что наше «завтра» — это бесконечная, залитая солнцем дорога, по которой мы пойдём, крепко держась за руки.

Я так точно считала именно так.

Когда однажды он познакомил меня с Феликсом, я даже обрадовалась.

Его друзья в нашем доме обозначали себя лишь звонками на нерабочий телефон Каховского, его смехом и оживлённым обсуждением чего-то, что оставалось для меня за закрытыми дверями, а ещё его периодическими отлучками — с чем-нибудь помочь или просто где-нибудь посидеть.

«И чем ты будешь нам полезна?» — отвечал он с улыбкой, отправляясь заводить старый мотоцикл или помочь поднять на второй этаж диван.

«Там же будут одни мужики. Тебе будет неловко», — говорил, надевая косуху и потёртые джинсы.

«Я же не напрашиваюсь посидеть с вами в кальянной», — приводил как аргумент в следующий раз.

Хотя я бы с радостью взяла его в кальянную, а то мои девки уже считали, что я завела роман с ИИ. Даже на снимках, что я выкладывала в статусе, Каховский предпочитал оставаться «рукой», «плечом», «кусочком уха» или «частью затылка». Да, да, я понимала: он человек непубличный и состоятельный — это прежде всего безопасность, моя в том числе. Но, чёрт! Как же хотелось им похвастаться! Как же хотелось кричать всему миру, что мы вместе. И как же хотелось познакомиться с его друзьями.

И тут — Феликс.

Я так и не смогла запомнить его фамилию: то ли Тсиркулов, то ли Стиркулов, а может и вовсе Исткулов, поэтому дала ему прозвище Бесфамильный. Высокий, худой, харизматичный парень с вечно растрёпанными светлыми волосами и заразительной улыбкой, он был моложе Каховского лет на пять, был для того кем-то вроде младшего брата, работал фотографом.

В отличие от меня, Феликс знал всех в близком окружении Каховского. По крайней мере, меня прежде всего заинтересовало в нём именно это — возможность узнать о Павле и его друзьях больше, можно сказать, из первых рук, а во вторую — что Каховский сказал, что у нас много общего.