Награду мы удвоим.

Тюремщик

Нет, только одному.

Саверни

(качая головой)

Ах, одному?

(Тюремщику, тихо.)

Как быть?

(Показывая на Дидье.)

Тогда спасай его.

Тюремщик

Изволите шутить?

Саверни

Да нет же.

Тюремщик

Сударь, мне не ясно ваше слово!

Старался дядя ваш для вас, не для чужого.

Саверни

Как! Пусть же саваны обоим нам несут.

(Отворачивается от изумленного тюремщика.)

Входит писец.

Здесь можно быть одним не больше трех минут!

Писец

(кланяясь заключенным)

К вам, господа, сейчас прибудет член Палаты,

Советник короля.

(Снова кланяется и уходит.)

Саверни

Так.

(Смеясь)

Что за рок проклятый

Всего лишь двадцать раз дожить до сентября!

Дидье

(держа в руках портрет, приближается к рампе и останавливается, погруженный в созерцание)

Явись! Гляди в глаза! Вот так, моя заря!

О, как ты хороша в своей красе прелестной!

Ты разве женщина? Ты, верно, гость небесный!

И сам господь, твой взор наполнив чистотой,

Смешал в нем страсти блеск с невинностью святой.

И этот детский рот, капризно приоткрытый,

Так целомудренно…

(С яростью бросая портрет на землю.)

О, лучше бы о плиты

Нашедшая меня разбила череп мой,

А не взяла дитя и унесла домой!

И чем пред матерью моей я провинился,

Что в наказание на этот свет родился?

Ах, чтобы любящей родительницей быть,

Она должна была младенца задушить.

Саверни

(возвращаясь из глубины тюремного двора)

Как кружат ласточки в прохладе предвечерней!

Наверно, будет дождь…

Дидье

(не слушая его)

О, что тебя неверней

На свете, женщина, безумней и горчей!

Мятежна, глубока ты, как волна морей.

Я морю этому — увы! — мой парус вверил,

И я на небесах звезде единой верил.

Корабль пошел ко дну. К могиле я приплыл,

Но добрым я рожден, мой путь прекрасен был.

Божественный огонь во мне пылал, наверно,

Дух сердце оживлял… О, как ты лицемерна!