— Чудак ты Коля, разве можно лезть в пасть прямо к удаву?

— Но мама сама меня искала, к моему приютскому дядьке приходила. Хочет, чтобы я её забрал, вдвоём бы зажили. У меня теперь деньги есть…

— Деньги? — встрепенулся Аркашка, — откуда? И ты сказал этим паренькам про это? Сколько у тебя?

Коля рассказал про Туглакова, про керенки.

— Уф-ф! — надул щеки Аркадий, — отлегло! Айда в мою хазу [17] .

Он зашагал к калитке, жестом пригашая следовать за ним. Коля последовал не без робости, но не верилось, что Аркаш-ка, знакомый ему с детства, способен на что-то страшное, ну, шкодник он был, верно, но не более того. И мать видеть очень хотелось.

Они вошли в усадьбу густо заросшую тополями, ветлой, боярышником, калиной, даже домов за ветвями было не видать. В глубине усадьбы виднелся рубленный из огромных брёвен обширный одноэтажный дом. По обеим сторонам крыльца были устроены собачьи будки, такие, что могли бы служить жильем и человеку. Из будок выглядывали громадные цыганские волкодавы.

Аркашка шепнул:

— Не дай бог кому бы то ни было подойти близко к такой собачке. Их Бабинцев со щенячьего возраста обучает носы людям откусывать. Как? Просто. Помощник играет роль чужого. Надевает маску, входит в ворота, металлическая маска покрашена под цвет человечьей кожи, а спереди — вместо носа — гусиная лытка. После такой выучки они любому незнакомцу нос откусят в момент. Ясно? Но мы в дом Бабинцева не пойдем. С начала в мою хавиру [18] заглянем, я тебе кое что покажу, а уж потом пойдем и к мамке твоей, Анне Петровне.

Подошли к малой избушке, Аркашка сунул руку под крыльцо, что-то там дёрнул и дверь сама собой отворилась:

— Секрет! — подмигнул Аркашка. — Вообще замков не держим, вор у вора не крадёт, а чужие люди здесь не ходят.

В Аркашкиной избе, кроме топчана и пары табуреток, ничего не было — ни стола, ни шкафа, ни комода. Коля взглянул на стены и потолок и вздрогнул: всё вокруг было обклеено рулонами керенок.

— Усек? — повернулся к нему Аркашка. Обои получаются хорошие. Ни на что иное эти деньги теперь не годны.

— Но почему? — упавшим голосом спросил Коля.

— Не принимают. И деньги директории не принимают. Только золото берут да еще царские. Сейчас в Омске правитель объявился, Колчак, так он тоже деньги стал печатать, но их в Томске пока мало. Их брать народ тоже не рискует. Так что не на что тебе мамку выкупать из плена.

— Так она вправду заиграна? Неужто в карты играет?

— Еще как, здесь и научилась. Ну айда!

Аркашка захлопнул дверь. И сказал Коле, сперва оглядевшись по сторонам:

— Ты, видно, удивлен, что у меня на хазе ничего нет? Тут у нас дела пошли хилые. Раньше ворами дядя Вася правил, так все законы соблюдали. Но дядю Васю нашли в Ушайке с пером [19] в боку. И как-то так вышло, что всем стал править Цусима. Жизни не стало. Я на бану [20] дежурю, жизнью рискую, а Цусима у меня тут же добычу отбирает. Цусима на что глаз положит, то и отдай ему, хоть картину, хоть икону, хоть ложки серебряные. Если добуду слам [21] — всё себе забирает! Вот и трудись тут зря. Я конечно, тырю по разным углам в Томске, что только могу. Да что это за жизнь? Ходи да оглядывайся, Надоело! Надо самому деньгу заиметь, и свою банду создать…

Они продирались через непроходимые заросли. Под ногами чвакали болотные кочки. И гнилью и свежестью одновременно пахли здешние огромные лопухи. Растения-зонтики. Высоченная крапива. Заросли конопли. Хвощи, которые казались лапами спрутов, скользкие, усаженные жгутиками, присосками обвивали лодыжки, не пускали. Неожиданно взору открылась продолговатое приземистое строение:

— Вальня, — сказал Аркашка, для отмазки [22] в сенях войлок лежит, и бутыли с кислотой стоят. А дальше в хороминах — приют детский, и твоя мамка к малышне старшей няней приставлена. Растит… Кого? Да воров будущих, карманников записных, кого же еще?

— Нет — сказал Коля! Не может бытьо!

— Может! — отвечал Аркадий, отворяя пинком дверь — Еще как может! — повторил он, и тотчас раздался громкий детский плач.

— Тише, охламоны, дитят мне перебудили! — со скамьи навстречу пришельцам поднялась женщина. Дорогое шёлковое платье на ней висело, как на вешалке, она было явно размера на два больше, чем нужно. Пальцы женщины были унизаны серебряными и золотыми перстнями, лицо было бы красивым, если бы не запавшие глаза, и не преждевременные морщины на лбу. С барским шёлковым платьем никак не гармонировали стоптанные старые пимы, заправленные в калоши.

— Ну вот, это — Анна Петровна, мамочка ваша ненаглядная, — изобразил Аркашка, мушкетерский поклон.

Николай стоял, не зная, что сказать. Женщина вглядывалась в него, минуту, другую, потом кинулась к нему, прижала его к груди, слёзы её обожгли его руки.

— Мама! Что же это? — только и сказал он, глядя на убогую обстановку длинного помещения. Десятка два корзин-люлек были закреплены на верёвках, свисавших с потолка. В люльках лежали младенцы, у каждого была забинтована левая ручка.