Тут она закашлялась, и мистер Уэстон сразу же воспользовался возможностью продолжить свою речь.

– Вот вы вспомнили май. Именно на май миссис Черчилль велено – а точнее, это она сама себе велела – уезжать из Анскома в места потеплее, словом, в Лондон. Так что нам невероятно повезло – Фрэнк будет навещать нас всю весну, и лучше времени года не найти: дни уже длятся дольше, и погода еще стоит не слишком жаркая, а мягкая и приятная – так и хочется погулять. Когда он приезжал к нам в феврале, мы тоже гуляли немало, но погода зачастую бывала сырая, дождливая и безрадостная. Мы и половины задуманного сделать не смогли. А теперь-то – самое время! Какое это будет удовольствие! И знаете, миссис Элтон, может быть, сия неопределенность встреч и постоянное их ожидание – приедет ли он сегодня, или завтра, а может, даже через час – делают нас даже счастливее. Уверен, так оно и есть. Это такое состояние души, которое приносит даже больше воодушевления и радости. Надеюсь, вам мой сын понравится, однако не ожидайте гения. Все обычно говорят, что он очень славный молодой человек, но, прошу вас, гения не ожидайте. Миссис Уэстон судит о нем весьма пристрастно, что, как вы можете догадаться, меня чрезвычайно радует. Она считает, что ему нет равных.

– Поверьте, мистер Уэстон, у меня нет и тени сомнения, что и мне он понравится. Я столько похвал слышала о мистере Фрэнке Черчилле… Но в то же время справедливо будет отметить, что я из тех, кто предпочитает судить самостоятельно, не следуя слепо за другими. Так что знайте: я вынесу о нем впечатление после личного знакомства. Я льстить не приучена.

Мистер Уэстон погрузился в раздумья.

– Надеюсь, – начал он через некоторое время, – я не слишком несправедлив к бедной миссис Черчилль. Может, ей и вправду нездоровится. Я не хотел быть чересчур суров. Однако есть в ее характере определенные черты, из-за которых мне, при всем желании, быть благосклоннее трудно. Наверняка вам известно, миссис Элтон, каким образом я связан с их семьей и на какое я наткнулся обращение, и все это – между нами – полностью ее вина. Она главная подстрекательница. Никто не отнесся бы к матери Фрэнка с таким пренебрежением, если бы не она. Мистер Черчилль – человек гордый, однако его гордость совершенно ничто в сравнении с гордыней его жены. У него это обыкновенное для благородного джентльмена качество: его гордость спокойная и праздная. Никому от сего вреда нет, разве что сам он немного беспомощен и скучен. Она же заносчива и высокомерна! Еще невыносимее, что сама она не может похвастать ни знатностью, ни происхождением. Когда он на ней женился, она была никем, разве что дочерью джентльмена, но с тех пор как стала миссис Черчилль, всех Черчиллей в надменности перещеголяла, хотя сама она, поверьте, всего-навсего выскочка.

– Подумать только! Да, сие не может не раздражать! Не переношу выскочек. В Мейпл-Гроув я поняла, что испытываю к таким людям отвращение. Там по соседству есть одна семья, которая чрезвычайно раздражает моего зятя и сестру своей напыщенностью! Ваше описание миссис Черчилль очень мне их напомнило. Семейство по фамилии Тапмен. Они только недавно туда переехали, обременены какими-то многочисленными родственниками низкого происхождения, а ведут себя так, будто могут стоять наравне со старыми, давно обосновавшимися семьями. Они в Уэст-Холле едва ли полтора года прожили, а откуда у них такое состояние – никто не знает. Приехали из Бирмингема, сами понимаете: не лучшая рекомендация. От Бирмингема ничего хорошего не жди. Я всегда говорю, что в даже самом названии есть что-то слегка ужасающее. И ничего об этих Тапменах больше не известно, хотя, уверяю, многое можно предположить. При этом их поведение явно говорит, что они считают себя равными даже моему зятю, мистеру Саклингу, который, по несчастью, оказался их ближайшим соседом. А мистер Саклинг живет в Мейпл-Гроув вот уже одиннадцать лет, а до этого там проживал его отец, который, я полагаю – я даже почти уверена! – и купил имение.

Их прервали. Гостей обносили чаем, и мистер Уэстон, сказав все, что хотел, воспользовался случаем и покинул собеседницу.

После чая мистер Элтон и чета Уэстонов сели за карточный стол вместе с мистером Вудхаусом. Все остальные были предоставлены самим себе. Эмма засомневалась, выйдет ли из сего расклада что-нибудь дельное, поскольку мистер Найтли, казалось, к беседе не расположен, миссис Элтон хотелось внимания, которого ей оказывать никто не намеревался, а сама она была в таком смятении чувств, что предпочла бы сохранить молчание.

Мистер Джон Найтли оказался разговорчивее брата. На следующее утро ему предстояло уезжать, и вскоре он нарушил тишину:

– Что ж, Эмма, по поводу мальчиков мне добавить нечего. Впрочем, у вас есть письмо от вашей сестры – там, можете не сомневаться, расписаны ее указания во всех подробностях. Мои же указания будут гораздо короче и, вероятно, несколько иного порядка. В двух словах: не балуйте их и не пичкайте лекарствами.

– Надеюсь, что смогу угодить вам обоим, – сказала Эмма. – Я сделаю все, чтобы они были счастливы, а для Изабеллы сего будет достаточно. Счастье же поможет избежать излишнего потакания и лекарств.

– Ежели станут надоедать, отправляйте их домой.

– А они станут. Так вы думаете?

– Я знаю, что для вашего батюшки наши мальчики могут оказаться чересчур шумными… И даже вам они, вероятно, помешают, ежели ваши приемы и визиты участятся, как в последнее время.

– Участятся?!

– Разумеется. Вы ведь и сами видите, что за последние полгода ваш образ жизни сильно переменился.

– Переменился? Нет, ничего я подобного не вижу.

– Несомненно, вы ищете общества чаще прежнего. Вот хотя бы сегодня. Я приехал всего на один день и тут же попал на званый обед! Разве такое раньше случалось? У вас становится все больше соседей, и вы все больше с ними видитесь. Во всех последних письмах к Изабелле вы расписываете всяческие новые увеселения: обеды у мистера Коула, балы в «Короне»… Да чего один только Рэндаллс стоит.

– Да, – быстро вставил его брат, – все дело в Рэндаллсе.

– Вот. А поскольку Рэндаллс, я полагаю, продолжает оказывать на вас определенное влияние, вполне вероятным мне кажется, что Генри и Джон станут для вас помехой. И в таком случае я лишь прошу вас отправить их домой.

– Нет! – вскричал мистер Найтли. – Зачем же домой! Пускай отправляют их в Донуэлл. Я-то буду свободен.

– Честное слово, вы меня поражаете! – воскликнула Эмма. – Интересно, в каких это из моих многочисленных увеселений не участвовали вы? И с чего бы мне не хватило времени, чтобы позаботиться о двух мальчиках? Что это за удивительные развлечения такие? Обед у Коулов да разговоры о бале, который так и не состоялся. Я еще могу понять вас, – кивнула она в сторону мистера Джона Найтли. – Вы так рады, что вам повезло встретить столь много добрых друзей в одно время одном месте, и вам кажется сие чем-то грандиозным. Но вы, – тут она повернулась к мистеру Найтли, – прекрасно знаете, как редко, как чрезвычайно редко я отлучаюсь из Хартфилда хотя бы на два часа. Как вы можете предрекать, будто бы меня настигнут нескончаемые развлечения – ума не приложу. А что до моих милых племянников, так вот что я скажу: если уж тетя Эмма для них не найдет времени, то дядя Найтли – и подавно. Она из дома уйдет на часок и вернется, а он пропадет на целых пять или же засядет дома и давай читать или сверять бумаги.

Мистер Найтли, казалось, старался не улыбаться, и ему это без труда удалось, как только к нему обратилась миссис Элтон.

Эмме не пришлось долго думать, чтобы понять природу того волнения, которое принесла ей новость о приезде Фрэнка Черчилля. Она быстро убедилась, что не за себя смущается и опасается, а за него. Ее собственные чувства совершенно ослабли и не стоили внимания, а вот если он, влюбленный, очевидно, гораздо сильнее нее, вернется, полный тех же пылких чувств, с какими уезжал, то беды не миновать. Если за два месяца разлука не охладила его, то ее поджидали опасности и невзгоды – нужно быть осмотрительнее и ради него, и ради себя. Эмма и сама не желала вновь подвергнуться чувствам, и его обязана была никоим образом не поощрять.