– Мне хотелось оставшееся время посвятить Хартфилду. Хартфилд занял особое место в моем сердце…

Он снова замолчал, встал со стула и смутился, казалось, еще больше. Эмма и не подозревала, что он так сильно в нее влюблен, и кто знает, чем бы все это закончилось, если бы в это мгновение не явился его отец. Вскоре к ним вышел и мистер Вудхаус, и молодой человек был вынужден взять себя в руки.

Впрочем, всего через несколько минут этой пытке пришел конец. Мистер Уэстон, столь же не способный откладывать всякое неизбежное зло, сколь и предвидеть всякое возможное, предпочитал с делами не мешкать. Он сказал: «Пора!» – и молодому человеку оставалось лишь со вздохом согласиться.

– Я стану получать обо всех вас известия, – сказал он, – вот мое главное утешение. Буду знать обо всем, что у вас происходит. Я попросил миссис Уэстон писать мне, и она любезно согласилась. О, как чудесно вести переписку с дамой, когда хочешь все знать! С ее письмами я почувствую себя так, будто и не уезжал из Хайбери.

Дружеское рукопожатие, горячее «до свидания» – и двери за Фрэнком Черчиллем захлопнулись. Их встреча была короткой, а прощание еще короче. Эмма так сожалела о его отъезде и предвидела в нем такую потерю для их маленького общества, что даже забеспокоилась, не слишком ли ее это затронуло и не слишком ли она волнуется.

Перемена была горькой. Они виделись почти каждый день с тех пор, как он приехал. Разумеется, его визит в Рэндаллс очень ее взбодрил – словами и не передать! Мысли о нем, ежедневное предвкушение встречи, постоянное внимание, его веселый нрав, его манеры! Да, чудесные были эти две недели, и какой же безотрадной теперь должна была показаться обыденная жизнь Хартфилда. И в довершение всего он почти признался ей в любви. Насколько сильны его чувства, насколько постоянны – это другой вопрос, но Эмма не сомневалась, что сейчас он ею решительно очарован и определенно отдает ей предпочтение. Эта убежденность, с учетом всего прочего, вызвала в ней осознание, что и она, должно быть, хотя бы чуточку, но все же в него влюблена, несмотря на свое прежнее нежелание.

– Да, наверняка, – говорила она самой себе. – Эта апатия, эта усталость, вялость, безразличие к любому делу, это чувство, будто все померкло, все стало скучным! Да, видимо, я влюбилась, и странно было бы не влюбиться… хотя бы на пару недель. Ну! Что горе для одних, счастье – для других. Многие, как и я, расстроятся, если не из-за Фрэнка Черчилля, то из-за бала, зато мистер Найтли будет счастлив. Теперь он, если уж так хочет, может своему Уильяму Ларкинсу хоть весь вечер посвятить.

Однако мистер Найтли ликовать от счастья не стал. Конечно, он не пытался сделать вид, будто его эта новость расстроила, да и бодрый взгляд его говорил об обратном, но он искренне выразил сожаление о разочаровании, которое пришлось испытать другим, и с особенной теплотой добавил:

– Не повезло вам, Эмма. У вас так редко бывает возможность потанцевать, ужасно не повезло!

Расстроилась ли Джейн Фэрфакс из-за такой горькой перемены, она судить не могла – несколько дней они не виделись, а при встрече Джейн поразила Эмму своей отвратительной сдержанностью. Впрочем, ей все эти дни сильно нездоровилось, а тетка ее сообщила, что, пожалуй, даже если бы бал состоялся, то Джейн с такими головными болями все равно не смогла бы на него прийти. Эмма великодушно объяснила это непристойное равнодушие усталостью из-за недуга.

Эмма по-прежнему думала, что влюблена. Ей лишь не полностью было ясно насколько. Поначалу казалось, что сильно, потом – что самую малость. Ей очень нравилось слушать разговоры о Фрэнке Черчилле, и потому она наслаждалась обществом мистера и миссис Уэстон даже более обыкновенного. Эмма часто о нем думала и с нетерпением ждала его письма, чтобы узнать, как он поживает, как его настроение, как его тетушка и есть ли надежда на его приезд в Рэндаллс весной. С другой же стороны, она не могла назвать себя несчастливой и, не считая того первого утра, с не меньшим удовольствием, чем обычно, занимала себя делами, была бодра и весела. Сколь бы ни был очарователен Фрэнк Черчилль, Эмма все же понимала, что у него есть и недостатки. Сидя за рисованием или рукоделием, она много о нем думала и сочиняла сотни разных сюжетов об их привязанности, от занимательных диалогов до изящных писем, и всякий раз, после каждого воображаемого признания отвечала ему отказом. Их чувства неизбежно оставались всего лишь дружескими. Каждая встреча заканчивалась, хоть нежным и теплым, но все же расставанием. Когда Эмма это осознала, то поняла: не слишком-то она и влюблена. Хотя она уже давно и твердо решила никогда не покидать отца и не выходить замуж, Эмма знала, что сильные чувства повергли бы ее в большие страдания при необходимости выбрать между отцом и любовью.

«Мне даже ни разу не пришло в голову слово „жертва“, – думала она. – В моих благоразумных ответах и осторожных отказах нет и намека на то, что я иду на какую-то жертву. Подозреваю, не так уж и нужен он мне для полного счастья. Оно и к лучшему. Я, понятное дело, сама себя не стану убеждать, будто мои чувства сильнее, чем есть на самом деле. Мне и так хватает. Влюбись я сильнее, только пожалела бы об этом».

Его чувствами она, в общем-то, тоже была вполне довольна.

«А вот он, несомненно, очень сильно влюблен, все на это указывает – да-да! По уши влюблен. И когда он снова приедет, мне, если чувства его еще не пройдут, следует быть осторожной и не поощрять его. Непростительно было бы вести себя иначе, ведь я для себя уже все решила. Впрочем, я и до этого его не поощряла, и он сие должен понимать. Нет, если бы он думал, будто я разделяю его чувства, то не выглядел бы таким несчастным. Если бы он думал, что его поощряют, то вид его и речи при прощании были бы другими. Но мне все же стоит быть начеку. Вдруг его чувства останутся прежними… Хотя я в этом сомневаюсь, он человек не такой. Ему постоянство не свойственно. Его чувства сколь сильны, столь и переменчивы. Словом, как ни посмотреть, хорошо, что счастье мое от него не зависит. Скоро я окончательно оправлюсь, и все это останется лишь теплым воспоминанием. Говорят, в жизни все влюбляются хотя бы один раз, и мне, можно сказать, повезло».

Когда же миссис Уэстон получила от него письмо, Эмма прочла его с таким удовольствием и восторгом, что сначала даже покачала головой, прислушиваясь к своим чувствам и отмечая, что недооценила их силу. Письмо было длинное, хорошо написанное. В нем Фрэнк Черчилль во всех подробностях описывал свое путешествие и свои ощущения, естественным образом выражал любовь, признательность и почтение, а это, безусловно, делало ему честь. Он живо и точно описывал все, что привлекло его интерес. Ни подозрительно витиеватых извинений, ни фальшивой озабоченности, напротив – письмо было проникнуто самым искренним чувством к миссис Уэстон. Перемена от Хайбери к Анскому, разница в их обществах описывались поверхностно, но этого было достаточно, чтобы понять, как сильно они чувствуются и сколько всего, возможно, было бы об этом сказано, если бы не рамки приличия… Было Эмме отрадно увидеть и свое имя. Мисс Вудхаус упоминалась не один раз, и всякий – в связи с чем-нибудь приятным: то комплимент ее вкусу, то воспоминание о чем-то, что она ему говорила. Лишь в конце письма ее имя не было украшено подобной изысканной похвалой, но Эмма все же и здесь распознала оказанное ею на него воздействие и сочла этот отрывок, пожалуй, наибольшим комплиментом из всех. В самом нижнем тесном уголке Фрэнк Черчилль приписал: «Как вы знаете, во вторник я не успел попрощаться с милой подружкой мисс Вудхаус. Прошу, передайте ей мои извинения и мое почтение». Эмма не сомневалась, что он это написал ради нее. Он вспомнил о Харриет лишь потому, что она ее подруга. Известия об Анскоме и планах Фрэнка на будущее оказались не хуже и не лучше, чем предполагалось: миссис Черчилль еще не поправилась, и он даже представить не осмеливался, когда сможет вновь посетить Рэндаллс.