Эмма рассмеялась и заметила:

– Но ведь ваша строгость и послужила мне лекарством от всеобщего потворства. Сомневаюсь, что смогла бы исправиться без вас.

– Сомневаетесь? А я нет. Природа одарила вас разумом, а мисс Тейлор научила принципам. Вы бы отлично справились и сами. Мое вмешательство могло в равной степени как помочь вам, так и навредить. Вам вполне естественно было бы задаться вопросом: какое право он имеет меня поучать? И боюсь, вполне естественно было бы заметить, что делал я это грубовато. Нет, не думаю, что я вам чем-то помог. Я помог самому себе, ведь вы стали предметом моей нежнейшей заботы. Я столь много о вас думал, что полюбил и вас, и все ваши недостатки, а выискивая ошибки, влюбился, еще когда вам было лет тринадцать.

– Уверена, вы мне очень помогли, – возразила Эмма. – Вы часто возвращали меня на путь истинный – чаще, чем я смела себе признаться. Уверяю, от вашей строгости было много пользы. И если малютку Энн Уэстон будут баловать так же, то вам следует помочь и ей, разве что, пожалуйста, не влюбляйтесь.

– А сколько раз вы, бывало, в детстве подойдете ко мне и дерзко объявите: «Мистер Найтли, я собираюсь сделать то-то и то-то, папа мне разрешил», – или: «Мисс Тейлор сказала, что можно». И всякий раз, когда знали, что мне это не понравится. В подобных случаях мое вмешательство только удваивало вашу злость.

– Каким милым я была ребенком!.. Неудивительно, что вы до сих пор все это помните.

– «Мистер Найтли» – так вы меня всегда называли. «Мистер Найтли». Я уже настолько к сему обращению привык, что оно совсем не кажется мне официальным… И все же оно офицальное. Мне бы хотелось, чтобы вы звали меня иначе, но я не знаю как.

– Помню, как-то раз я сказала вам «Джордж» – чтобы позлить. Я думала, вы обидитесь, но вы ничего не сказали, и больше я к вам так не обращалась.

– А теперь вы можете называть меня Джорджем?

– Ни в коем случае!.. Я всегда смогу называть вас только «мистер Найтли». Не стану даже обещать, что последую изысканной краткости миссис Элтон и начну обращаться к вам «мистер Н.»… Но могу пообещать, – добавила она, посмеиваясь и краснея, – что уж один раз точно назову вас по имени – в стенах, где наши руки навсегда соединят, чтобы любить друг друга и в горе, и в радости.

Эмме было горько, что она не может воздать ему должное за еще одну услугу, еще один совет, который мог бы уберечь ее от всех ее женских глупостей, от безрассудной дружбы с Харриет Смит. Но это был вопрос весьма щекотливый. Она не решалась его поднять. О Харриет в своих разговорах они почти не вспоминали. Вполне возможно, что мистер Найтли просто о ней и не думал, но Эмма скорее приписывала его молчание такту: вероятно, некоторые признаки подсказывали ему, что ее дружбе с Харриет скоро придет конец. Эмма и сама понимала, что окажись они в разных городах при других обстоятельствах, то наверняка переписывались бы больше. Теперь же все сведения она получала почти исключительно от Изабеллы. Возможно, мистер Найтли сие заметил. Необходимость скрывать что-то от него мучила Эмму немногим меньше сознания, что это по ее вине Харриет несчастлива.

Из писем Изабеллы она узнала, что у ее гостьи, как и следовало ожидать, все прекрасно: поначалу та была не в духе, что вполне объяснялось волнением перед визитом к зубному врачу, и как только дело было завершено, Харриет снова стала такой же, как и прежде. Правда, Изабеллу наблюдательной назвать было трудно, но все же, не будь гостья в силах играть с детьми, она бы это сразу заметила. Утешило и обнадежило Эмму и другое известие: Харриет предстоит остаться в Лондоне подольше, речь теперь шла не о двух неделях, а о месяце. В августе мистер Джон Найтли с женой собирались приехать в Хартфилд и предложили Харриет остаться до тех пор, а вернуться с ними.

– Джон о вашей подруге ничего не пишет, – сказал мистер Найтли. – Вот его письмо, если вам интересно.

В прошлом письме мистер Найтли сообщил брату, что намерен жениться, и Эмме не терпелось узнать его ответ. Новость о том, что о Харриет в письме нет ни слова, ее не остановила, и она с охотой принялась за чтение.

– Джон по-братски рад за мое счастье, – продолжил мистер Найтли, – но поздравлять не умеет. И хотя вас он тоже, я знаю, по-братски любит, всякие цветистые речи ему чужды. Любая другая на вашем месте сочла бы, что он ее недохвалил. Но вам я показать его ответ не боюсь.

– Он пишет разумные вещи, – сказала Эмма, прочитав письмо. – Я ценю его искренность. Он совершенно ясно утверждает, что повезло в этой помолвке исключительно мне, и надеется, что со временем я заслужу вашу любовь. Если бы он высказал иное мнение, я бы ему не поверила.

– Милая моя Эмма, он не это имел ввиду. Он только говорит, что…

– В этом мнении мы с ним совпадаем, – улыбаясь, спокойно перебила она. – И если бы мы откровенно и без церемоний об этом поговорили, то он бы понял, что наши взгляды ничуть не различаются.

– Эмма, милая моя Эмма…

– О! – уже веселее прибавила она. – Если вам кажется, будто ваш брат ко мне несправедлив, подождите, когда мой батюшка все узнает. Вот уж поверьте, вас оценят еще менее справедливо. Он будет говорить о том, как же вам, столь недостойному, посчастливилось со мной, столь чудесной. А я тут же стану «бедняжкой Эммой»… Это его глубочайшая степень сочувствия притесненным невестам.

– Ох! – воскликнул он. – Если бы вашего батюшку возможно было так же легко, как Джона, убедить в том, что мы друг друга достойны и что будем счастливы вместе! Одна фраза мне показалась интересной… а вы заметили?.. где он пишет, что мое письмо его не слишком удивило, ведь он этого ожидал.