Затем пришел кок. После доктора его помощников — боцмана и кока — на борту чествовали героями номер два и три, а замполита — номер четыре. Правда, из рассказа самого замполита получалось, что это он чуть ли не единолично выполнил операцию, руководствуясь исключительно мудрыми решениями партии. Хотя все знали вес замполитовских слов. Собственно, кок заглянул узнать, чего же больной желает откушать. Сегодня, пожалуй, ничего — попьем глюкозки. А вот назавтра захотелось гоголя-моголя, манной каши на молоке и шоколадных конфет. Кок на каприз не обиделся, сказал, что исполнит.

К вечеру температура спала до тридцати семи, что Пахомову страшно понравилось. Антибиотики прокапали еще раз, а потом надобность в них отпала. Доктор полный курс завершать явно не собирался. На ночь он решил никаких обезболивающих не принимать, а выпил две таблетки нитрозепама — сильного транквилизатора со снотворным эффектом. Шов болел, но вполне терпимо. Под «транками» спалось нормально.

На следующий день кок принес красиво сервированный поднос с тарелкой манной каши на молоке и гоголем-мо-голем. И то и другое было сделано из порошковых продуктов, но вполне вкусно. Пахомов поел, а дальше началось странное. Шоколад! Коробка конфет от самого капитана (хранил себе на день рождения), старпомовские трюфеля, «Птичье молоко» от штурмана, «Каракумы» от радиста, грильяж в шоколаде от ракетчиков, шоколад «Вдохновение» от реакторного отсека и много, много чего. За свою лежку Пахомов съел по чуть-чуть из каждой коробки, а остальное сберег на собственную «выписку» — ссыпал остатки в большую чашку и раздал всем в кают-компании после ужина к чаю. Праздник-то семейный, общий!

Швы Пахомов снимать не спешил — решил подождать для верности до седьмого дня, хотя рана выглядела вполне прилично. Не совсем он себе верил — мало ли чего и как он там навязал, пусть срастется получше. Вечером шестого дня к нему опять зашел «Камаз». Видимо, от замполита разнюхал, что доктор кое-чего наобещал. Тянуть волынку и косить смысла не имело, и Пахомов решил сказать командиру в открытую: «Товарищ капитан, я тут это… ну, тогда, бригаде моей пообещал… Мол, если все нормально будет, ну, я всем спиртяшки плесну. Так, символически, немного…» «Камаз» зло смотрел на доктора своими стальными непроницаемыми глазами. Такой взгляд ничего хорошего не сулил. «Снятие швов проведете сразу после ужина. Это приказ. Я приду проконтролирую!»

Об этом разговоре Пахомов оповестил всех участников. После ужина он в одиночестве отправился в операционную, которая опять стала обыденной «медичкой-процедуркой». Опустил стол, снял штаны и отлепил повязку. Рана абсолютно чистая, даже «рыбьи рты» под неудачными швами загранулировались и по краям пошла нормальная эпителизация. Работая пинцетом и ножницами, доктор резал нити у самой кожи и резко дергал — старые лигатуры выходили легко, не больнее комариных укусов. Когда осталось снять последний шов, дверь каюты бесцеремонно распахнулась. В проеме стоял грозный «Камаз». Доктор застыл с пинцетом в руке, а потом прямо со спущенными штанами вытянулся по стойке «смирно». Командир шагнул в процедурку: «Ну как?» — «Да все отлично, товарищ капитан первого ранга», — отрапортовал старлей.

«Бригада, заходите!» За ним ввалились замполит, кок и боцман. «Товарищи офицеры, больше всего на свете я не переношу болтунов и стукачей! Если где-то услышу хоть полслова — с-с-с-сгною! А сам все буду отрицать». Сказав это, «Камаз» извлек откуда-то небольшую банку домашних консервированных патиссонов. Всем все стало понятно; доктор лихо срезал последний шов, натянул штаны и нырнул за бутылью и стаканами.

Близился конец похода. Лодка уже не лежала в дрейфе, а весьма активно работала своими гигантскими винтами. Скорее всего, домой. Этого никто, кроме приближенных, конечно не знал, но каждый догадывался. Старший лейтенант медицинской службы Пахомов все так же бесцельно лежал на своем операционном столе и глядел в белый потолок. Зеркала не было — его давным-давно перевесили на старое место в кают-компанию. Мысли доктора были просты и прозаичны. О его будущем. Вероятно, будет представление к награде. «Камаз» не соврал — поможет. Надо писать заявление в клиническую. ординатуру. По общей хирургии…

ПРАВИЛЬНЫЙ ПОДХОД,

или Пропедевтика на ВПХ

Этот забавный эпизод произошел на кафедре военно-полевой хирургии, или, как принято говорить у военврачей, — на вэпэха. Тогда я был всего лишь зеленый курсант-первокурсник и там пробовал себя в качестве будущего хирурга в научном кружке (выброшенное время — к хирургии в дальнейшем не подходил на пушечный выстрел). Кто из младшекурсников не мечтает стать хирургом! Вот и я не был исключением. В те юные годы ВПХ мне нравилась, и нашел я себе на этой кафедре молодого, но толкового научного руководителя — майора Константина Яковлевича Гуревича. Ныне этот дядька весьма известен — один из ведущих профессоров в ГИДУВе, или, как он сейчас обзывается, Медицинской академии последипломного образования. Ну а тогда сей ученый был заурядным клинордом[15], только-только отписавшим кандидатскую.

Весна первого курса; снег еще не стаял; ночами холодно. Позвал меня майор Гуревич «на крючки» в свое дежурство; помощи немного — волосы брить, мочу катетером выпускать, операционное поле йодом мазать да рану для хирурга растягивать. Но какое ни есть, а приобщение к рукоделию — к оперативной медицине. Надеюсь, не забыли, что «хирургия» — это «рукоделие» по-латыни. Сам Гуревич хоть и большая голова (в смысле, умный), а росточку маленького. И вот в его дежурство поступает здоровенный «химик» с колото-резаным ранением в области правой почки. Может, сейчас термин «химик» не совсем понятен, а на тогдашнем сленге «химиками» называли зеков на вольном поселении — вроде как условно-досрочно освобожденный, но обязан ежедневно отмечаться.

Зечара здоровенный, росту за два метра, весу за сто пятьдесят кило, ботинки размера этак сорок шестого-сорок восьмого. Да такой и в солидном костюме по Невскому пройдет — от Адмиралтейства до Гостиного Двора народ вслед смотреть будет. А тут мороз, из «скорой» весьма бодро соскакивает этот амбал с голым торсом, на его бычьем теле не обнаруживается естественного цвета кожи — одни тюремные татуировки и алая полоска крови на спине.

На все вопросы докторов и сестричек отвечает исключительно матом вперемешку с тюремными идиомами. Ко всему прочему видно, что наш Геракл крепко пьян и настроен весьма агрессивно. Кулаки как баскетбольные мячи, а пальцы веером — точно павлиний хвост. Как к такому подойти? Гуревич ему едва ли до плеча. Сестрички вмиг врассыпную. Дежурный реаниматолог опасливо из предоперационной выглядывает. От меня, малолетки, тоже толку как с козла молока. Ситуация патовая.