Доктор зажмурил глаза и решил испытать — будет больно или нет. Он без всякого прицеливания нажал острием скальпеля на кожу. Ощущалось слабое тупое давление. Когда он открыл глаза, то с удивлением обнаружил полупогруженный скальпель в лужице крови. Боли не было. Проба пера очень обнадежила Пахомова, он осушил ранку марлевым шариком и решил, что дальнейший разрез проведет от нее — просто расширится в обе стороны. Вроде и так на месте. Разрез надо сделать большой — от таких слесарей-поваров с маленьким разрезом помощи не будет.

Пахомов, закусив губу, стал резать кожу вверх от ранки. Ливанула кровь, хоть и полосонул он не глубоко. Разрез получился под каким-то углом, некрасивый. Надо бы и вниз сразу расшириться. Салфетки быстро намокали и тяжелели. Вместе с кровью сочился новокаин, от явно плохой инфильтрации. Пахомов нашел пару кровящих мест и сунул туда москиты. Держать голову становилось все труднее и труднее — шея крупно дрожала. Пришла пора воспользоваться зеркалом. Завязать узел под кровеостанавливающим зажимом, глядя в зеркало, оказалось делом почти невозможным. Зеркальное отражение полностью переворачивало движения, и вместо работы оставалась досада. Оставалось вязать на ощупь. «Замполит, пустите раствор в капельнице почаще — три капли на две секунды. Похоже, мне предстоит немного крови потерять!» Наконец наложил две несчастные лигатуры — можно дорезать вниз.

Разрез опять получился кривой, и рана стала несколько напоминать математический знак «<» — «меньше», только с более тупым углом. Внизу чувствовалась боль, но кровило не так сильно. Опять москиты легли на сосуды. Поймать кончик сосуда не удавалось, а когда это выходило, то попутно захватывалось немного тканей. Такие перевязанные кусочки могут дать некрозы[11]. Но уж лучше так, чем никак.

Пахомов опять взял шприц и скомандовал растянуть рану крючками. Как крючков нету? А что это? Нет, боцман, «цэ нэ грабэльки», эти грабли и есть крючки. Рана растянута. Страх кромсать самого себя почти ушел. Для пущей само-страховки доктор берет наполненные новокаином шприцы и вкалывает их в открытую рану в подлежащие ткани брюшной стенки, за апоневроз[12] и мышцы, туда, где ему сейчас придется резать. Колоть себя можно с комфортом — глядя в зеркало. Новокаина вогнано много — боли нет совсем, но есть чувство распирания в тканях.

Опять скальпель. Подкожка рассечена окончательно и по всей длине. Палец лежит на фасции — блестящей пленочке из сухожильной ткани. Кок нашел забавным ловить кровящие сосуды — в ране уже торчит дюжина москитов, а кровотечения нет! Может, был прав Мао Цзедун, когда сказал, что маоизм и китайская культурная революция позволяют подготовить врача-специалиста за 2–3 месяца. Ортодоксальный марксист-ленинец Пахомов начинал верить великому китайскому кормчему. Боцман и кок в такие сложности не лезли, но сосуды вязали. Не быстро и неправильно, но прочно: «Ты побачь — уця блядына соскоче. Давай другу нытку! Чи как там ее — лихамэнту». — «Не лигаменту, а лигатуру!» — «Да якось воно будэ — нехай лигатура[13]. Сымай щипцы, звязав!»

Тут кок, забыв про стерильность, бросает крючок и начинает старательно тереть свой нос под маской. Маска мажется кровью. Первым заорал замполит: «Ты чо, урод, делаешь!!! Спирт на руки!» Вмешивается доктор: «И перчатку сменить, а потом опять спирт на руки. Смотри, и замполит к хирургии за час приобщился!» Точно, прав Мао.

Кок идет «перестерилизовываться», первоначальный стресс из-за ответственности, свалившейся на боцмана, явно уже отпустил. «Доктор, ты ж мэнэ говорив, шо у тэбе спирту нэма. Глянь, скильки тратим! Извините, товарищ капитан второго ранга, цэ бэз намеков». Замполит тоже не прочь разрядить обстановочку, но должность обязывает к строгости: «У нас сухой закон. Это мы не обсуждаем. Сказано же: как будем швы снимать, тогда и устроим доктору ревизию». Похоже, что в благополучном исходе операции никто из них не сомневается, хоть сделано всего ничего. Вся аппендэктомия еще впереди.

Кок занимает свое место. Пахомов опять берет скальпель и вскрывает апоневроз. Ярко-алыми губами выворачиваются мышцы. Где-то перерезана небольшая артерия, и из нее тонкой струйкой бьет кровь, окропляя мелкими пятнышками простыню и халат кока. «Боцман, лови эту суку — видишь, как кровит!» — орет несколько струхнувший доктор. «Да, боцман, ты и вправду садист — чего полраны в зажим схватил? Пересади его аккуратненько на кончик сосуда. Замполит, раствор в капельнице кончился. Поставь вон ту, маленькую, и гони частыми каплями. Как только прокапает, опять поставишь большую, но на редкие капли. Вот так, теперь капает хорошо».

«Похоже, ребята и с этим кровотечением справились. Ох и узлы! Им же только швартовые вязать! Хотя вяжут же крючки на леску; может, есть надежда, что узлы не разойдутся ночью. Может, и не спущу на первый послеоперационный день свою кровушку. Дальше мышцы в другом направлении идут — тут не только резать, но и тупо расслаивать надо. Ха, получилось — мужики сильные, им мясо раздвинуть не проблема. И кровит мало. Так, ребята, теперь начинается самое трудное. Замполит, держи им картинку!» Замполит открывает учебник по хирургии. «Мы сейчас на глубокой фасции — ее разрезать особых проблем нет. Там дальше брюшина. Она мягкая, и вскрыть ее надо аккуратно. А вот потом будет самое сложное.

Судя по болям, аппендикс мой за слепой и восходящей толстой кишкой спрятан. Сам он в рану не выпрыгнет. Надеюсь, что брюшиной он все же не прикрыт и вы его без труда вытащите. Но очень бережно! Если он лопнет — то смерть. Сбоку у него может быть пленочка-брыжейка. Его надо будет в рану вывести, два раза перевязать и посередине перевязок отрезать. Ну а потом культю йодом обжечь и кисетом обшить. Я вам много помочь в выделении аппендикса не смогу. Как вскроете брюшину, то под кишку — сюда, сюда и сюда — надо наколоть новокаина длинной иглой. И только потом за отросток браться, иначе я могу сознание от боли потерять. Поняли?»