— Этот мир, — сказал я, — возник почти четырнадцать миллиардов лет назад, а выглядит таким новым, будто ему несколько часов от роду.

— Хороший сегодня день, — сказала Лючия. — Осень, а как тепло! Я шла пешком от бульвара Марцио, там расцвели розы — знаешь, как красиво.

— Да, — сказал я. — Давно там не был…

Мы шли медленно и болтали о пустяках, будто только вчера расстались, и за это время не произошло ничего существенного. Просто возникла Вселенная. Просто времени была поставлена граница. Просто… я больше не хотел умирать.

Лючия еще крепче сжала мою ладонь. Она поняла, о чем я думал.

Мы шли медленно, болтали о пустяках и не заметили, как дошли до моего дома. За машиной придется возвращаться на автобусе.

— Сюда, — сказал я. — Осторожно, здесь ступенька.

Конечно, Лючия споткнулась, и я подхватил ее, поднял на руки и понес наверх, мне совсем не было тяжело, наоборот, чем выше мы поднимались (почему я не воспользовался лифтом?), тем легче становилось, и когда я внес Лючию в квартиру, мне казалось, что она влетела туда сама, проплыла по воздуху и опустилась на широкий диван, и неожиданно на ней не осталось одежды, и мы были вместе, как много раз прежде, и как ни разу в этой жизни, и все происходило будто впервые и будто в последний раз; Вселенная сжималась до размеров комнаты и взрывалась, и разбегались галактики, а мы с Лючией ловили их и несли в горсти: яркие спирали, эллипсы, шарики, — а они убегали, и мы отпускали их на волю, потому что знали — жить им не больше, чем нам, и мы хотели, чтобы время растянулось в вечность…

— Как по-твоему, — сказала Лючия, когда мы лежали рядом, все так же держась за руки, будто сцепленные общей судьбой на всю оставшуюся жизнь, — если у нас будут дети, этот мир не исчезнет, когда нас… когда мы…

— Не знаю, — пробормотал я. — Наверно, не исчезнет. Это ведь будут наши дети, они продолжат…

Я замолчал, потому что не мог закончить фразу. Продолжат — что? Если капля существует, пока жив наблюдатель, то может ли стать наблюдателем сын или дочь… Я наверняка знал это, когда был… но память съежилась до размеров моего мозга, сейчас я даже устройство Вселенной не мог бы объяснить — ни самому себе, ни кому-то другому.

— Они обязательно будут жить после нас, — шептала мне на ухо Лючия, прижимаясь к моему плечу, — и, значит…

— Расскажи о себе, — сказал я. Мы еще успеем поговорить о детях. Я хотел знать, как она жила эти годы — без меня, без памяти о собственном прошлом.

— Странно, что мы с тобой не встретились раньше, — сказала она сонным голосом. — Я всю жизнь провела в Риме, ты тоже, да?

— Да, — сказал я. — Все случается, когда приходит срок.

— У меня были мужчины, — сказала она. — Я чуть было не вышла замуж… Неважно. Это совсем не важно. Я сбежала из церкви, и все решили, что я чокнутая. Я и сама не знала, почему… А сегодня ночью мне приснился сон. Я стояла на вершине горы, такой высокой, что не было видно внизу ничего, даже облака находились так глубоко подо мной…

— Грегадес… — пробормотал я.

— Что?

— Неважно, — сказал я. — Это гора на Стеттане, мы там с тобой часто бывали.

— Мне тоже показалось… И я была не одна — рядом стоял высокий мужчина в странной одежде… была ли это одежда? Господи, я всю жизнь мечтала о таком… Когда говорят «мужчина моей мечты», то это… «Джузеппе», — сказала я. «Лючия», — сказал он. Мне стало… Наверно, это было слишком хорошо, чтобы оставаться только сном. Что-то толкнуло меня, я взлетела над вершиной, а ты летел рядом и говорил, и звал… Я говорила «всегда», «вечно», «только с тобой»… что-то еще… а потом проснулась, сердце билось, как… как бился о прутья клетки хомяк, который был у меня в детстве… я жила в приемной семье, я тебе потом расскажу… меня ведь нашли у порога церкви…

— Естественно, — пробормотал я.

— Что? Я проснулась и все уже понимала и знала, кто я, зачем я, и мне стало так одиноко без тебя…

— Как ты меня нашла?

— Это было совсем просто! Я встала — все равно сна уже не было ни в одном глазу, — села к компьютеру, набрала твое имя в поисковой программе и сразу…

— Ну да, — сказал я. — Ты нашла мое агентство и адрес электронной почты.

— Джузеппе, пожалуйста, давай больше не будем говорить об этом. Никогда.

— Никогда, — сказал я. — Всю оставшуюся жизнь.

— Никогда, — повторила Лючия, вложив в это слово его истинный смысл.

Она заснула, ее рука лежала на моей груди, и я немного подвинулся, чтобы Лючии было удобнее.

Телевизор, висевший на кронштейне под потолком, показывал без звука последние новости. Бегущая строка комментировала мелькавшие перед глазами кадры. «Прокуратура Милана закончила расследование и передала в суд дело о похищении имама Абу Омара агентами ЦРУ», «Неизвестные преступники застрелили двух немецких журналистов, путешествовавших по северу Афганистана. Корреспонденты погибли в ста двадцати километрах от Кабула», «Испанские дипломаты провели первую встречу с представителями баскской сепаратистской группировки ЕТА в столице Норвегии Осло», «В России убита известная журналистка Анна Политковская», «В Сирии обнаружены останки верблюда-великана, жившего сто тысяч лет назад»…

— Лючия, — тихо, одними губами, позвал я. Я не хотел, чтобы она просыпалась, но хотел, чтобы она услышала меня во сне. Если услышит, значит, наша вечная связь никуда не делась, и в этом мире мы теперь будем вместе до самого конца.

До конца. Все здесь имеет конец.

— Джузеппе, — тихо, одними губами, позвала Лючия. Она спала, и во сне мы с ней летели над сизыми облаками Земли, а потом поднялись выше, на вершину Сардонны, и полетели дальше, мы могли лететь бесконечно долго, во сне это возможно, во сне исчезает время, и пространство исчезает тоже, есть только мы…