— Я люблю тебя, Джузеппе.

— Я люблю тебя, но ты… Ты не хотела и не могла быть только моей.

— У меня был только ты. Остальные… Не было остальных.

— Но…

— Давай не будем здесь и сейчас говорить об этом, хорошо? Это осталось… А здесь мы вдвоем, верно?

— Лючия, ты не понимаешь…

— Я все понимаю, — сказала Лючия, но, конечно, она не понимала, иначе не сделала бы того, что сделала.

У кофе был какой-то тонкий привкус, должно быть, корицы, и еще нам принесли фирменные круасаны, и маленькие булочки с повидлом, не знаю, почему я так набросился на еду — наверно, чтобы успокоить нервы. Лючия взяла в руки свою чашку, но пить не стала, а на круасан даже не взглянула, смотрела она только в мои глаза, и мне приходилось смотреть в ее, нить нашего разговора медленно натягивалась, и наконец напряжение достигло величины, когда по нити начали перетекать мысли.

«Я все понимаю», — думала Лючия, и это действительно было так. Балцано ей сказал. Наверно, он был зол на меня за то, что, создавая каплю, я выставил против него заслон, и он не мог на этот раз пробить барьер, пройти сквозь разделяющий миры просвет, мог лишь являться призраком, да еще и не зная точно, куда приходит и кому на самом деле предстает в виде полупрозрачной, так и не сумевшей преодолеть границу миров, то ли материальной, то ли духовной структуры. Он ничего не мог сделать со мной на этот раз и потому рассказал Лючии все, надеясь, что вдвоем им удастся сообразить, как вытащить меня из капли, ставшей для меня домом сегодня и будущей могилой.

Что мог понять в Лючии Балцано, если даже я не понял в ней главного?

«Я пойду к нему, — сказала Лючия, — мне незачем жить без Джузеппе».

«Но… — растерялся Балцано, не готовый к такому повороту событий. — Джузеппе отделил свою каплю границей из темной энергии. Он учел прошлый опыт. Меня граница не пропускает, я пробовал. Тебя, возможно, пропустит, но ты же не станешь рисковать тем, что…»

«Чем?» — спокойно спросила Лючия.

«Ты не сможешь вернуться, потому что в его капле существует горизонт событий, и нет физической возможности…»

«Мы вернемся вместе», — сказала Лючия.

«Джузеппе создал замкнутую каплю, — печально произнес Балцано. — Из нее невозможно вернуться».

«Ты же пробовал…»

«Потому у меня и не получилось! Из-за моих попыток там возникли легенды о призраках, привидениях, пришельцах… Я отступил».

«Я не отступлю».

«Ты не сможешь вернуться!»

«Значит, я останусь там с ним».

«Это — смерть!»

«Вот странное слово, верно? — сказала Лючия. — Абстракция».

«Абстракция — здесь, у нас, а в капле — реальность. Ты умрешь. Перестанешь быть. Насовсем. Боюсь, ты не в состоянии этого представить».

«Мы с Джузеппе будем жить долго и умрем в один день».

«О чем ты? Он может умереть от какой-нибудь тамошней болезни… ты даже не знаешь, что это такое!»

«Знаю, — сказала Лючия. — Моя память не менее нагружена, чем твоя. Он умрет, да. Но он для того и создал каплю…»

«Он может умереть завтра, попав под машину! Ты знаешь, что такое машина в мире, где…»

«Я знаю, — спокойно сказала Лючия. — Не трать зря времени, Джеронимо. У нас времени бесконечно много, а у Джузеппе его, возможно, не осталось совсем. Я хочу быть с ним».

«Ты можешь умереть раньше него! Это непредсказуемый мир!»

«Мы будем жить долго и умрем в один день», — упрямо повторила Лючия.

Балцано молчал.

«Ты поможешь мне», — сказала Лючия. Это было утверждение, а не вопрос.

— Ты не понимаешь, — повторил я, хотя теперь знал: она понимала все.

Лючия положила свою ладонь на мою руку — такой знакомый жест. Если она сейчас сожмет ладонью мой большой палец…

Она так и сделала. Я наклонился через стол и поцеловал Лючию в губы. У ее губ был вкус лесных ягод и цветов, которые росли на плато Энтекке, на Земле не было и не могло быть таких цветов, и запаха такого быть не могло…

— Ты… — сказал я. — Ты хочешь быть со мной до…

— Мы будем жить долго и умрем в один день, — сказала Лючия.

— Почему? — воскликнул я. — Почему я ничего не понимал? Почему я думал, что ты… что я без тебя не… а ты… Я не ушел бы в каплю…

— Не надо, Джузеппе. Пожалуйста. Ты сделал это, я пошла за тобой, мы здесь, надо жить… пока возможно. Давай не будем больше говорить об этом. Никогда.

— Поедем ко мне, — сказал я. — Я снимаю квартиру на улице Фьори, в двух шагах от площади Испании.

— А я живу на Крещенцио, и вещей у меня немного, можно перевезти в одном такси.

— У меня машина, — сказал я. — Можно поехать прямо сейчас.

Свой «Фиат» я оставил на стоянке за храмом святой Агнессы, и мы пересекли площадь Навона, держась за руки. Я знал, что мы больше никогда не расстанемся, и это слово «никогда» только для нас двоих в этом мире имело свой изначальный смысл. Никогда. Навеки. Навсегда. Бесконечно долго в мире, где нет ничего вечного, и само слово «вечность» не имеет реального содержания.