Вообще, и Поход, и Свалку, и Завоз, и Отстойник, и многое другое, что связывало его с нынешней деятельностью, Лёва про себя величал не иначе как с большой буквы; это после того, как и Поход, и Поиск, и Сбыт более-менее пригодных и не слишком-то изношенных вещей приобрели для него определенный смысл и хоть какую-то цель в жизни, когда решаешь, что можно приспособить к делу, а что, увы, уже никак, что возможно починить или отремонтировать, а что, к сожалению, надо просто выкинуть — ведь в бытность свою ходил он третьим механиком на межпланетниках в своем Аргунском секторе, и руки у него, как приговаривал бригадир, росли откуда надо, потому что с техникой Лёва был на «ты». Вот и пригодилось знание предмета. Разве мог он когда-нибудь подумать или представить, что станет со временем обыкновенным старьевщиком, никчемным, в общем-то, человечком, зарабатывающим на жизнь тем, что продаст со Свалки? Но самое страшное (и Лёва, как никто другой, это осознавал в полной мере) — его затянул со временем сам процесс собирательства: ведь любое дело, которому отдаешься весь, без остатка, даже такое, на первый взгляд, неблагодарное и непотребное, подсознательно затягивает, более того, постепенно растворяет в себе без остатка. И одному Богу известно, во что бы он вскоре превратился, не будь у него одной отдушины — это вечерний просмотр шоу-денс у Марка в баре-клубе, самое прекрасное зрелище, какое он только видел в жизни. Да он и жил-то, собственно, теперь лишь для этого, все остальное его интересовало постольку-поскольку.

Лёва вздохнул и опять посмотрел на небо. Звезды только-только выплескивались на небо и, как всегда, будоражили душу и завораживали взгляд. Что у него в этой жизни, по-большому, осталось-то? Эти звезды да еще те самые танцы с кассет, что Марк демонстрировал в своем баре-клубе. Невероятное зрелище, непостижимое. Бально-спортивные танцы, искусство с далекой Земли, необъяснимым, удивительнейшим образом получившие распространение и сумасшедшую популярность здесь, на окраинных секторах.

Почему и как это случилось, пусть задумываются социологи, это их хлеб, для остальных то был просто свершившийся факт, данность, чудачество и очередной непредсказуемый зигзаг изменчивой моды, когда обычные, доступные развлечения уже как-то не прельщали, больше того, надоели до такой степени, что человеку прямо-таки позарез требовалось что-то новенькое, неординарное и доселе невиданное и нестандартное. А спрос, как известно, всегда рождает предложения, пусть даже такие в высшей степени эксклюзивные. И, как ни странно, они пришлись ко двору: вы хотели чего-то необычного, невероятного, ласкающего взор как эстета, так и простого обывателя, и в то же время дающего обоим истинное наслаждение при виде того, что может сотворить хрупкое человеческое тело, отданное во власть музыки и движения? Пожалуйста! Вот вам бально-спортивные танцы, полузабытое искусство с Земли, наслаждайтесь!

Тогда, работая по контракту механиком на планетолете, Лёва принял это искусство всей душой (принял бы и сердцем, да только оно уже было отдано звездам), и для него в том не было ничего удивительного. А чем занять себя после изнурительных вахт на межпланетнике, если книговизор предполагал хоть какую-то работу мысли, а думать ну ни о чем не хотелось? Если боевики, с их извечным набором одних и тех же героев и сюжетных ходов и отличающиеся друг от друга лишь названиями, осточертели до такой степени, что он швырял в голопроектор все, что под руку подвернется? А тут случайно увидел, как сосед смотрит м-кассету с танцующей парой, и остолбенел. Это было ново. Неожиданно. Но главное — красиво необычайно, до того красиво, что Лёва просто потерял голову, влюбившись без памяти в это зрелище, и продал свою душу, со всеми ее потрохами, этому волшебному искусству. А оно, в свою очередь, отплатило взаимностью, затронув в этой душе какие-то свои скрытые, потаенные струны, разбудив эмоции и чувства, о которых Лёва даже не подозревал. Он особо не задумывался, отчего так случилось, но вот ведь — заворожило и пленило навсегда. Очевидно, мало иметь душу, надо, чтобы она еще и жила, и дышала.

А потом он попался с контрабандой, и все полетело коту под хвост. И зачем он с ней только связался? На жизнь ведь хватало, на индивидуальный голопроектор почти накопил, а как мечтал в отпуск на Землю слетать, воочию полюбоваться на выступление профессиональных танцевальных пар? Ведь в проекции, пусть и очень реалистичной, многого не ощущается, те же атмосфера и обстановка, например, или исходящая от пар живая энергетика, сводящая с ума и подчиняющая своей неистовой силе! Да и сам хотел кое-чему научиться, а в результате — Итший-ские болота, трудлагерь и срок, отбыв который (три местных года с конфискацией), заработал пожизненную дисквалификацию. Одинокий (вырос в сиротском приюте), никому не нужный, стал тем, кем стал. Одно утешение: пока они там, на Итшае, осушали эти чертовы болота, мода на танцы только-только докатилась сюда, в Аргун-сити, где он и стал жить, сполна рассчитавшись за свою глупость и невезение. Во многом эстетское искусство, а вот поди ж ты, прикипел к нему намертво, оно просто не дало ему сойти с ума, и помогло, и спасло. Особенно там, в трудлагере, когда, замерев в оцепенении, смотрел через старенький голопроектор вместе с остальными поощренными танцпрограмму двухмесячной давности, переживая внутри все перипетии и нюансы танца. Именно внутри, ибо внешне Лёва всегда оставался человеком замкнутым и нелюдимым, даже угрюмым, но только с виду. Внутри же у него царила гамма чувств и эмоций, которым вполне мог позавидовать и экспансивный, увлекающийся человек.

Перепрыгнув узкую канаву для сточных вод, Лёва свернул за угол и чуть было не столкнулся с Захом, местным аборигеном, похожим на гигантского кузнечика с мощными длинными ногами, узким туловищем и уродливой головой богомола. Тот, вылупив фасетчатые глаза, нес большую коробку в четырех суставчатых конечностях.

— Привет, посторонись, осторожней, как дела, и тебе того же, — выдав на ходу этот дежурный набор фраз, Зах запрыгал дальше, смешно выворачивая зад.

Куда это он? Уж не на Свалку ли? Лёва проводил его заинтересованным взглядом, профессионально прикидывая, что такого интересного и полезного может быть в коробке подобного размера. Но абориген спешил, к сожалению, не на Свалку — он постучался к мисс Адби, соседке Лёвы, склочной и вечно чем-то недовольной старухе. Интерес тут же угас. Понятно: Зах, будучи местным почтальоном, как обычно, брал работу на дом. Еще бы, с такими-то ногами обратно, порожняком, куда угодно допрыгаешь в два счета. Хоть на край света.

Несколько разочарованный, Лёва двинулся дальше, сняв шляпу и завертев ее в руках. Дурная привычка, руки постоянно должны быть чем-то заняты, в пустых ладонях ощущался какой-то зуд, и тогда он брал что под руку подвернется. Так называемый итшийский синдром, кожная болезнь, штука не заразная, но и приятного мало. Марк, в клубе которого Лёва считался завсегдатаем, вызнав эту его особенность, но не зная о причинах, ухмыляясь, прятал от него всякую мелочевку, начиная с ложек-вилок и заканчивая тарелками-солонками. Разок не углядев (это когда Лёва выронил вазочку с крекерами и все, естественно, рассыпал), в сердцах посоветовал купить четки, идеально, по его мнению, успокаивающие нервы. За крекеры пришлось расплачиваться, хорошо, деньги были, потому как часом ранее он продал тому же Марку разделочный нож из тал-гойской стали, вещь в хозяйстве нужную, пусть и с треснувшей ручкой.

А четки — это здорово, он и сам подумывал о нечто подобном. Только вот на какие их покупать, если концы с концами никак не сходятся? И вряд ли сойдутся в обозримом будущем: Свалка лишь кормит (и то не досыта), а на остальное денег как не было, так и нет. Мечты о волосяных биопроцессорах (поэтому и носил эту дурацкую шляпу, чтобы хоть как-то скрыть прогрессирующую плешь) и зубных протезах (половина своих повыпадали там, на Итшае), так и оставались мечтами. Эх, жизнь… Свернув еще раз, Лёва дошел до первого перекрестка. Здесь было куда оживленнее и многолюднее, чем у них на Волнер-стрит (одно слово — задворки). Отсюда уже начинали ходить монорельс и автотакси. А стоило пройти еще дальше и повернуть на Парк-авеню, оттуда можно было разглядеть искрящуюся сферу Делантик-сити и силовой стержень орбитального лифта. А уж если с Парк-авеню свернуть на Мейдан-стрит и подняться в навесной пентхауз к Марку в клуб, где у того еще был и приличный бар с рестораном этажом ниже, но главное, последняя модель голографа с объемным реалистичным псевдоприсутствием, то с такой высоты уже проглядывали купола Южного порта и даже угадывались приемные мачты Аргунского космопорта и серебрящиеся черточки посадочных модулей. Правда, увидеть все это можно было лишь днем, когда Сун, местное солнце, плясало осколками и брызгами света на всем металлическом, пробивая вездесущую дымку смога, что всегда сопутствовала каждому большому городу, население которого исчислялось миллионами.

Лёва держал путь на Мейдан-стрит, к Марку. Вечером тот, через голограф, крутил танцпрограмму, шоу-денс с участием профессиональных исполнителей бально-спортивных танцев, и Лёва спешил к ее началу, заранее предвкушая зрелище. Марк, хозяин всего заведения, которому Лёва приносил то да се, снисходительно поглядывал на бывшего космомеханика (сам-то он тоже был раньше космолетчиком, только птицей другого полета, боцманом, и осел в Аргун-сити совсем по иным причинам), иногда оставлял ему местечко у барной стойки. По-большому, ни с кем близко в городе Лёва так и не сошелся, хоть и прожил тут, на его западной окраине, уже с пол года. Он был одиноким человеком, крохотным винтиком в чудовищногромадной машине гигантского мегаполиса.