Стас поднял голову. Сириус светил высоко в небе, предвещая скорый разлив вод Нила. 1510 год до нашей эры, ранняя весна. Лишь только через два века греки нападут на Трою, подумалось почему-то ему.

— Строить храм, — произнес Стас, не отрываясь, глядя на звезды.

— Этот храм, — ответил Вениамин. — Именно этот. — И после долгой, томительной паузы продолжил: — Ты говорил о жизни, мы столько спорили с тобой на эту тему, а ведь и здесь и сейчас, и там и тогда миром правит смерть. И этот заупокойный храм робкое тому подтверждение. Как, скажем, и церковь Успения Богородицы, что бы ни говорили служители грядущего культа… Знаешь, я просто хочу стать частью ее, причаститься ею. Оставим в стороне культы, я закоренелый атеист, чтобы верить в мумификацию и благость Осириса. Но они, — кивок в сторону реки, где в небольшом дощатом доме жил жрец Осириса, — они поняли бы меня. Колесо сделало полный круг, замкнув меня в себе. И я сейчас строю то, что видел, воссозданное из руин, когда-то прежде. Удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение… Смерть сильнее жизни, и когда жизнь на земле прекратится, она останется, и все созданное во славу ее, сохранится. Как пирамиды, как этот храм. Вечность бессильна перед ней. Вечность склоняет голову перед деяниями во имя смерти… Все мы — одни из дерзновенных создателей во славу царицы, мир ее грядущему праху. Царицы этого мира.

Он замолчал и уже не говорил более. А наутро, когда звезды закатились и на востоке начало белеть небо, предвещая скорый восход светила, он ушел. И едва погас Сириус и солнце все так же стремительно выпрыгнуло из-за скал, Стас подозвал знаками служек жреца бога смерти, в скорбном молчании собиравших остатки полночного пира. Вениамина завернули в полотно, ставшее его саваном, и положили в общую могилу, вместе с теми, кого в эту ночь увела с собой луна.

Стасу разрешили поприсутствовать при скором погребении. Могилу наскоро закидали землей, и только малый холм остался робким следом на глади земли. Весенний разлив смоет его, стерев земную память.

Стас развернулся и побрел к ждавшему его камню. Теперь уже в одиночестве, взялся за деревяшку, напряг мышцы и под заунывные крики надсмотрщика, под несмолкаемый бой барабанов, продолжил свой бесконечный путь по пандусам. В том самом томительном одиночестве, которое, пребывая ныне в неведомых мирах, а может быть, совсем рядом, разделил с ним Вениамин. Веривший в смерть, он даровал ему, единственному своему товарищу, шанс на спасение, на бегство от нее — на годы жизни и тысячелетия вечности. Словом, одной верой своей.

Стас качнул головой, стряхивая пот, навалился на палку и принялся толкать монолит вперед. В конце концов, работа закончится, как и любая другая, выполнявшаяся им прежде. Надо только напрячься, стиснуть зубы, надо только верить, не считая часы и дни, надо только отбросить мысли и, вслушиваясь в пульсирующий бой барабанов, подобный колотью собственного усталого сердца, толкать и толкать вверх гранит, так похожий на огромный сизифов камень. Надо верить в сказанные давно… или так недавно… или еще не сказанные слова: «все пройдет, и это тоже». Надо жить. И теперь уже не только ради себя, ради Ленки и Танюшки, оставшихся в неведомом будущем, но и ради того, кто ровно сорок дней говорил с ним о смерти, давая этим силу выжить. Выкарабкаться из оставшихся по контракту дней, вернуться и… снова вернуться — но уже в тот Египет, где храм Хатшепсут, восставший из праха, возродится в прежнем своем великолепии. К которому приложена и его рука — за три с половиной тысячи лет до второго открытия. Колесо обязано двинуться внове, возвращаясь вместе с ним, — и тогда, в память о Вениамине, он сможет произнести слова, хотя бы отчасти схожие с теми, что изрекла сама царица, приказав запечатлеть их в граните: «Вот мечется сердце мое туда и обратно, думая, что же скажут люди, те, что увидят памятники, мной сотворенные, спустя годы, и будут говорить о том, что я совершила…»

Он должен выбраться, он обязан. Он дал слово, не сдержать которое невозможно. Ибо дано оно другу в самый миг расставания с ним. И еще той, что забрала его друга в вечное странствие. Им обоим. На следующие три с половиной, а может и больше, тысячи лет.

Андрей ТЕПЛЯКОВ

ЧЕЛОВЕК ИЗ МАШИНЫ

рассказ

1

Виктор включил вторую передачу и расслабился, откинувшись на спинку водительского кресла. Тяжелые, засыпанные снегом и грязью подмосковные дороги остались позади; предстояло проехать еще километр по поселку, и он дома. Редкие фонари вдоль улицы, которую жители Николина Болота по привычке называли «деревенской», с трудом разгоняли темноту, размазывая ее призрачными желтыми кругами. По сравнению с ними дальний свет автомобильных фар казался ярким, как солнце. Шел снег, и снежинки мелькали перед стеклом, вспыхивая, словно искры костра всеми цветами спектра: от бело-голубого до красного. Машина медленно катилась, зажатая двумя глубокими колеями, проползая мимо покосившихся заборов из штакетника и темных силуэтов домов.

«Деревенская» улица предваряла собой новую часть поселка, застроенную современными каменными коттеджами; она была словно черный ход где-нибудь в трущобах, за которым скрывается блеск и великолепие дорого отеля. Эти коттеджи в три или четыре этажа скрывались за высокими кирпичными заборами, как будто не хотели иметь с окружающим миром ничего общего. Так оно и было. За каждым забором существовал свой космос, своя вселенная, и им не было дела до того, что происходит за его пределами.

Людей на «деревенской» улице почти не было, и Виктора это немало удивляло. Когда бы он ни проезжал здесь — рано утром, по дороге на работу или вечером, возвращаясь домой, — она была пуста и погружена в темноту. Даже в окнах стареньких домов не было света, как будто обитатели покинули их давным-давно. Но это было не так, потому что, приходя сюда с сыном в выходные дни, Виктор с женой могли убедиться, что улица обитаема. Да — при свете дня. А стоило только опуститься темноте, как она почти полностью вымирала. И никакого разумного объяснения этому не существовало.

«Нексия» подпрыгнула, наехав на «лежачего полицейского». Виктор переключился на первую передачу, и машина замедлила ход; она теперь почти ползла, раздвигая колесами глубокий снег. Смотреть вокруг было не на что, поэтому он стал перебирать в уме текущие проблемы. В первую очередь — няни. С ними просто фатально не везло. Его сыну Илье исполнилось два с половиной года, и за это время они с женой сменили уже четырех. И дело было не в том, что они не справлялись со своими обязанностями; вначале Виктор вообще не мог понять, в чем дело. Они что-то лепетали про трудную дорогу, хотя еще неделю назад никаких проблем с ней не возникало. Не помогало даже обещание повысить оплату. Он долго ломал голову, пытаясь понять, что происходит, пока вдруг не сообразил — они боялись темноты. По условиям договора няня должна была приезжать к восьми утра и уходить в семь вечера. Пока дни были длинными, никаких проблем не возникало. Но, как только темнота захватывала эти часы, начинались разговоры о тяжелой дороге. И что бы они ни говорили, суть была одна — «мне страшно!». Вот такая мистика.