— Здравствуйте, господин Кирпичников, — врач поднял лицо и положил перьевую ручку на прибор, — не ожидал, что нас навестите.

— Служба, — после ответного приветствия произнес Аркадий Аркадьевич. — К вам сегодня доставили женщину…

— Вот, — врач накрыл бумагу рукой, — пишу вам…

— Это подождет, — серьезным тоном сказал начальник уголовного розыска, — со мною муж убитой женщины.

— Вы хотите произвести опознание?

— Нет, в сущности, я преследую другие цели. Но что вы выяснили?

— Что я могу сказать? Судя по ране, способу ее нанесения и, самое примечательное, по сечению лезвия, дело рук одного человека. Я говорю о Петрове и о тех двух, что привезли ко мне с Екатерининского.

— Значит, одна рука.

— И то же оружие, — дополнил врач.

— Что-нибудь еще важное?

— Если это важно, то женщина была на третьем месяце беременности.

— Что? Вы не ошиблись?

— Аркадий Аркадьевич, из нас двоих я — врач, поэтому я знаю, что говорю.

— Я попрошу не говорить об этом мужу убитой.

— Хорошо.

Через пять минут Жоржик стоял у тела убитой жены. Лицо превратилось в гипсовую маску и вмиг посерело, плечи поникли, и сам Чернявенький едва стоял на ногах. Казалось, секунда — и он лишится чувств. Но устоял и сжал пальцы в кулаки так, что побелели костяшки.

На несколько минут превратился в безжизненную статую, у которой живыми оставались только потемневшие глаза.

Чернявенький не бросался на колени, не заламывал от горя руки, просто стоял и почти не дышал.

— Кто? — спросил он глухим загробным голосом.

6

Вернулись на Офицерскую, 28.

Весь недолгий путь Жоржик молчал.

Кирпичников старался не смотреть на задержанного, но взгляд все равно возвращался к посеревшему обескровленному лицу. Даже желваки перестали перекатываться на скулах.

— Продолжим нашу прерванную беседу? — спросил Аркадий Аркадьевич Чернявенького.

— Кто? — повторил Жоржик вопрос, заданный в покойницкой.

— У тебя мыслей на счет Матрены нет?

— Кто?

— Григорий Францевич или Георгий Сидорович, а может быть, Жоржик Чернявенький, да бог с ними, именами. Они для таких, как ты, не существенны. Вот ты должен быть по своей профессии внимательным и отмечать малейшие изменения вокруг. Ты не догадываешься, кто совершил в твоем доме злодеяние?

— Не томите, господин Кирпичников, скажите, кто?

— Для начала ты не хочешь выяснить, как мы узнали твою фамилию?

В глазах Жоржика загорелся интерес.

— И как?

— По почерку.

— Как это?

— Среди сотрудников есть один агент, который еще до большой войны сталкивался с тобой.

— Ну и что? Он мог ошибиться?

— Мог, конечно, но дело в том, что сыскной архив сожгли в феврале прошлого года, но не до основания, многие дела сохранились, среди них и твои отпечатки пальцев, — Кирпичников пошел ва-банк, — ты же ныне работал без перчаток и сильно наследил. Видимо, не строил планы в будущем на возвращение в Отчизну?

Жоржик удивленным взглядом смотрел на начальника уголовного розыска. Да, он совершил непростительную ошибку, пожалел тонкие лайковые перчатки. И теперь его отпечатки на всех вскрытых сан-галлиевских сейфах. Печально.

— Ваша взяла, господин Кирпичников. Если я признаюсь в том, что вы намерены мне предъявить, вы скажете, кто стал причиной… — он на миг остановился, — смерти Матрены?

— Мы можем решить.

— Я был во всех местах, в которых вы нашли мои отпечатки.

— С кем?

— Один.

— Хорошо, — согласился Аркадий Аркадьевич. — Ты признаешь, что убил сторожа в правлении Электрической компании слабого тока?

Жоржик поперхнулся и выглядел скорее обескураженные нежели удивленным.

— Убил?

— Ты только что признал, что взял сейф в правлении, а значит, лишил жизни сторожа, который тебе помешал.

Чернявенький молчал.

— Жоржик, мы будем откровенный разговор вести или ты хочешь меня по лесу поводить среди трех сосенок?

— Ну, не один я был, не один.

— Давай так, я тебе рассказываю, кто покусился на твою жену и постараюсь взять этого че… знаешь, не поворачивается язык назвать такого человеком, скорее, кровожадным животным.

— Вы правы, животное.