— По-моему, сюжет пьесы весьма оригинальный, — вступил в разговор Олигарх, — ты. Драматург, талантливый человек. Однако у меня растет очень важный вопрос. Вырастет этот вопрос в проблему или, напротив, исчезнет, мне будет ясно после того, как я услышу развязку задуманной пьесы. А пока замолкаю, чтобы не мешать твоему повествованию.

— Прошу набраться терпения, друзья мои, — промолвил Драматург, сосредотачиваясь на сюжете пьесы. — Значит, я остановился на том моменте, когда палач судьи, вернувшись из ванной комнаты с веревкой и куском мыла стал намыливать эту веревку с понятной зрителю целью. Итак, Палач, готовя петлю, нервно говорит своей жертве: «Все должно выглядеть натурально. Хотя я впервые вешаю судью, но, будь уверен, сделаю это как следует. Не сомневаюсь, что у ментов сложится твердое мнение о твоей, господин судья, психической болезни. Здоровьишко-то у тебя, как я вижу, совсем никудышное. После того как я тебя повешу, смою свои следы на полу и носовым платком протру дверные ручки. Как ты находишь мою предусмотрительность? Может, я чего-то не учитываю?» Бочкин одобрительно кивает, делает очередной глоточек виски и отвечает: «Пока вы, любезный, рассуждаете вполне логично. Но хотелось бы знать, на чем вы собираетесь крепить веревку?» Палач криво усмехается: «Какая тебе разница? Мне вдруг подумалось, что, может быть, у тебя крыша поехала от страха, коли задаешь такой никчемный вопрос?» Бочкин отрицательно качает головой и говорит: «С крышей у меня все в порядке. А вопрос этот был задан мною потому, что данная веревка касается меня непосредственно и мне бы не хотелось, чтобы она оборвалась прежде, чем я отойду в лучший мир. Из этого следует, что вы будете вешать меня второй раз. Согласитесь, что приятного для вас в этом мало, и тем более для меня. Что же касается страха, то я его не испытываю, а напротив, даже благодарен вам за услугу, которой вы избавите меня от физических страданий. Поверьте, жить с таким букетом болезней, как у меня, мало радости». Выслушав ответ судьи и решив, что в словах «приговоренного» есть здравый смысл, Палач внимательно осматривает потолок просторной комнаты. Затем, озадаченно хмыкнув, говорит: «Я не вижу подходящего места, где можно укрепить веревку». Бочкин подхватывает деловито: «А я что говорил? Непростое это дело. По-моему, для этой цели подойдет крюк в потолке коридора, на который мой сын когда-то подвешивал боксерский мешок». Палач идет в коридор, вскоре возвращается довольный и говорит: «Да, тот крюк вполне выдержит тебя. Так что не будем тянуть время. Мне надо слинять от тебя пока еще темно. Ты сможешь добраться до коридора самостоятельно или тебе помочь?» Бочкин с печальным вздохом отвечает: «Как-нибудь сам доковыляю. — Он делает попытку встать, морщится от боли в пояснице и вновь, тяжело дыша, с выражением страдания на лице опускается в кресло. — Погодите немного, — говорит он, — сейчас соберусь с силами. Да, кстати, мы забыли о традиции. Перед смертью приговоренный имеет право на последнее желание». Палач недовольно отбрасывает в сторону кусок мыла и говорит: «Какое у тебя может быть желание? Хотя валяй, только побыстрее. Все равно не разжалобишь меня. Ну, какое желание?» Бочкин с благодарностью в голосе говорит: «Вы очень любезны. Я бы желал перед смертью выпить с вами по стакану русской водки. Виски-то у меня осталось на донышке. Не хочется уносить с собой на тот свет обиду на вас, потому что, полагаю, вы сейчас действуете по порыву благородной мести за незаконно осужденного брата. Что ж, может быть, вы и правы в своем намерении. Но и вы не вспоминайте меня дурным слоном. Простите, если сможете. Поверьте, умысла у меня, как у судьи, не было приговорить вашего брата к высшей мере на одних косвенных доказательствах. Понимаете, если бы я вынес оправдательный приговор, то это был бы брак в моей работе и в работе предварительного следствия. А я с браком не привык работать. Похоже, косвенные улики были приняты за прямые доказательства. Людям свойственно ошибаться. А судьи тоже люди. Простим же друг друга и выпьем на прощание мировую. Водку вы найдете на кухне в холодильнике. Прихватите стаканы». Палач, поколебавшись, все же сходил на кухню, принес нераспечатанную бутылку «Столичной», два стакана и говорит Бочкину с презрительной усмешкой: «Звонишь ты, судья, складно, но не надейся, не разжалобишь. Помиловать не могу. Я не Президент. Ну а выпить, можно, я не возражаю». Бочкин берет из рук своего палача стаканы, бутылку и, откупорив ее, разливает водку по стаканам. Потом говорит: «О помиловании я не прошу. Не стоит беспокоиться». Палач, с подозрением посмотрев на стаканы с водкой, говорит: «Пей первым». Бочкин отвечает доброжелательным тоном: «Ваше здоровье». Одним махом он опустошает стакан и закусывает долькой мандарина. Палач победоносно усмехается, выжидает, наблюдая за жертвой. Убедившись, что с судьей ничего плохою не произошло, он залпом опорожняет свой стакан и… через несколько секунд, выронив стакан, судорожно хватается за горло, широко распахивает рот и валится на пол. Бочкин, улыбнувшись, произносит: «Сработало зернышко». Тяжело поднявшись, он медленно двинулся за своей тростью. В этот момент нужен громкий поясняющий голос невидимою человека со сцены. Зритель должен узнать, что за зернышко бросил бывший судья в стакан своему палачу и как это ему удалось. И голос произносит следующее: «Почти четверть века пролежало ядовитое зернышко в перстне под поворачивающимся изумрудом. Раствориться оно могло лишь в спирте или в водке. А носить этот перстень судья стал после выхода на пенсию. Первоначально в перстне было два зернышка. Одно осталось после того, как предприимчивый хозяин перстня, подпольный криминальный ювелир Миллер, занимающийся скупкой ворованного золота и необработанных алмазов, отправил в мир иной продавца крупной партии золотого песка. Следы своею преступления ювелир не смог скрыть и получил высшую меру наказания. Конфискованный перстень дол го хранился в камере вещественных доказательств, затем в результате нехитрых комбинаций перешел в собственность судьи Бочкина. «Пусть лежит ценный перстенек в заначке, — размышлял Гордей Лукич. — И ядовитое зернышко может пригодиться. Всякое в жизни случается. Может, и самому пригодится. Вдруг тяжелым недуг прикует к нос гели надолго. Стоит ли в таком случае быть бременем для родственников? А зернышко выпил — и нет проблем…

В последнее время Гордей Лукич нет-нет да и вспоминал о спасительном зернышке. И вот оно пригодилось… Опустить зажатое между пальцами ядовитое зернышко в стакан с водкой для бывшего судьи было делом несложным. Более простым, чем некоторые фокусы, которыми он увлекался в студенческие годы. Голос замолкает. и зритель видит, как старый судья, с трудом подняв с пола трость и тяжело опираясь на нее, принялся уничтожать следы пребывания несостоявшегося убийцы в квартире. Затем он обвязывает труп под мышками и тащит его к двери. Сначала он хотел выбросить труп из окна своей квартиры, но, поразмыслив, отказывается от этого простого и ненадежного плана. Ведь эксперты могут определить откуда был выброшен труп. Бочкин выходит на лестничную площадку и, убедившись, что кругом ни души, тащит труп со своего, седьмого, этажа, на первый, а оттуда в подвал. В подвале он отвязывает веревку и прикрывает труп тряпьем и обломками досок. Эта работа дается старому больному судье с невероятным напряжением. Он чувствует, что задыхается. Собрав остатки сил, он с большим трудом поднимается но лестнице на свой этаж. Лифтом он предусмотрительно решил не пользоваться, чтобы не шуметь и не оставить в нем каких-нибудь частиц с трупа. Наконец он в своей квартире. Принимает ватт идол и садится на скамейку. Почувствовав себя легче, идет в ванную комнату, моет веревку и привязывает ее на прежнее место. Затем влажной тряпкой тщательно протирает пол, где стоял и ходил его палач, дверные ручки и ручку холодильника. Он ловит себя на мысли, что это он уже делал до тою, как утащить труп в подвал. Потом он осматривается, убеждается, что в квартире все приведено в порядок, и облегченно вздыхает. Осталось уничтожить следы волочения трупа с седьмого этажа до самого подвала. Он берет густую волосяную швабру и идет уничтожать следы волочения. Эта работа для больного старика очень трудная. Он тяжело дышит. Покончив наконец с этим важным делом, он отдыхает на площадке первого этажа, затем потихоньку, держась за перила, поднимается на свой этаж.

— На этом и пьесе конец! — восторженно перебивает Иван Степанович. — Ну и судья! Такие судьи не редкость в нашем современном обществе. Очень даже жизненная пьеса. Мне очень Понравился сюжет пьесы.

— Это еще не конец, — Драматург жестом остановил товарища, — портрет судьи описан мною пока не до конца. Дальше бывший член нашей судебной системы проявит свою гнилую сущность так талантливо, что простые уголовники, не подкованные юридически, позавидовали бы его находчивости.

— Судить о пьесе в целом, не зная концовки, преждевременно, — заметил Олигарх, — следует дослушать до конца. Ты, Иван Степанович, эмоциональный человек. Наберись терпения.

— Я ничего, — смутился Иван Степанович, — извините, что перебил. Я подумал, что к этому сюжету и добавить больше нечего. Судья все следы своего преступления уничтожил.

— Первого преступления — да, — кивнул Драматург, — но у этой истории есть продолжение. Послушайте, как развивались события дальше. Когда судья поднялся на свой этаж и уже подумал, что все для него благополучно закончилось, неожидан но для него происходит то, от чего Бочкин хватается за сердце. Как гром среди ясного неба возле него раздается знакомый голос. Этот голос принадлежит соседу по этажу пенсионеру Демьяну, живущему в однокомнатной холостяцкой квартире. Демьян, посмотрев на бывшего судью с недоумением и испугом, говорит ему: «Гордей Лукич, кого это вы тащили вниз? Вроде как в стельку пьяного?» Бочкин с разыгранным удивлением отвечает: «Демьян, тебе, нетрезвому, показалось. Иди, проспись». Демьян обижается и отвечает: «Да не пил я сегодня. Ушел с ночного дежурства перекусить. С собой жратвы забыл взять. Если не секрет, что произошло? Слышу — что-то шуршит на площадке. Глянул в глазок, а там вы пьяного тащите вниз». Решение у бывшего судьи созрело мгновенно. Бочкин, озираясь по сторонам, шепчет соседу заговорщическим тоном: «А ты что, Демьян, не в курсе?» Демьян, тоже понизив голос, спрашивает: «Не в курсе чего?» Бочкин говорит ему тревожным голосом: «Возле нашего дома собралась целая компания обкуренных наркоманов. Драку между собой устроили. А этот избитый наркоман, которого я убрал с нашего этажа, расположился на ночлег возле двери моей квартиры». Демьян предполагает: «Наверное, дозу не поделили, вот и разодрались. Такие разборки среди наркоманов — обычное дело». Бочкин осуждающе вздыхает: «Ты нрав, сосед, — обычное дело. Я вот что подумал, а вдруг этот избитый наркоман, который разлегся панашей площадке у моей двери, скончается? Наедут полицейские, начнутся допросы. Всех соседей, живущих на нашем этаже, начнут трясти, в полицию вызывать. Нам нужны эти проблемы?» Демьян, как огня боявшийся полиции, испуганно отвечает: «Нет, не нужны. Как хорошо, Гордей Лукич, что вы убрали его с нашего этажа. Мне не хотелось бы общаться с полицейскими, я их боюсь». Бочкин с наигранным испугом спрашивает: «А наркоманов не боишься?» Демьян придвигается к двери своей квартиры и шепчет: «А наркоманов еще больше боюсь. Это непредсказуемые субъекты. Они на все способны». Бочкин подталкивает Демьяна в его квартиру со словами: «Это верно. От наркоманов можно любой пакости ожидать. Могут ограбить и даже убить. Как же ты будешь сейчас возвращаться на свое дежурство? Их целая дюжина собралась возле нашего дома. Совсем недавно, наверное, после того, как ты пришел домой». Демьян вздыхает огорченно и просит совета: «Как же быть, Гордей Лукич? Мне обязательно надо вернуться на работу, а то уволят. А подработка мне нужна. На мою пенсию трудно выжить». Бочкин отвечает дружески: «Подожди, не переживай. Может, они уже разошлись? Пойдем посмотрим. Из твоего окна подъезд хорошо просматривается». В следующую минуту они на цыпочках проходят на кухню квартиры Демьяна и подходят к окну. Демьян предварительно выключает свет. Бочкин шепчет: «Открывай окно и смотри на тротуар у подъезда». Демьян открывает окно, смотрит во двор и шепчет Бочкину: «Ничего не вижу. Темнотища». Бочкин обнимает соседа за плечи и тихо говорит: «Я. кажется, вижу. Целая компания сидит на корточках. Ты присмотрись — увидишь». Демьян высовывается из окна больше, и в этот момент бывший судья подхватывает его за щиколотки и, резко дернув вверх, выбрасывает соседа-свидетеля из окна. Следует короткий вскрик. Удар об асфальт. Тишина. После этого Бочкин вытирает свои следы на полу, оставляет окно открытым и покидает квартиру наивного соседа. Он прикрывает за собой дверь, обхватив дверную ручку носовым платком, забирает на площадке швабру и возвращается в свою квартиру. С минуту он стоит в коридоре, размышляя о содеянном. Через некоторое время достает из холодильника целую бутылку водки, протирает ее полотенцем, стирая свои отпечатки пальцев, надевает матерчатые перчатки и, крадучись, спускается на первый этаж, потом выходит на улицу и осматривается, как квартирный вор. Убедившись, что никого вокруг нет, выливает бутылку водки мертвому Демьяну в рот и закидывает пустую бутылку в кусты. Озираясь по сторонам, он окончательно возвращается в свою квартиру, направляется к креслу и произносит вслух: «Все, прямых улик нет. Пусть теперь кто-нибудь попытается доказать мою вину на косвенных. Собственно, и косвенных-то нет, и мотивов нет. Кто подумает на бывшего заслуженного, теперь больного судью, астматика, еле переставляющего ноги?! В такой ситуации, я вам скажу, важно не физическое состояние организма, а дух, сила воли». Фильм еще не закончился. Гордей Лукич располагается в кресле поудобнее и продолжает вслух, с легким вздохом: «Жаль, что помешали. Много интересных моментов пропущено. Но, ничего, как раз начинается мой самый любимый эпизод — Шарапов внедряется в банду Горбатого». На лице бывшего судьи появляется довольная улыбка. Этим и заканчивается пьеса. Что скажете господа-коллеги?

Драматург внимательно смотрит на товарищей и ждет критики с их стороны. Иван Степанович улыбается от восторженных чувств, но лицо Олигарха сосредоточенно; заметно, что он чем-то недоволен.

— Блестящая пьеса! — первым не выдерживает Иван Степанович. — Ты, Драматург, настоящий Антон Павлович Чехов.

— Давай без шуток, — поморщился Драматург, — не следует некстати вставлять имя великого Чехова. Я жду от вас самой серьезной критики. — Он переводит взгляд на Олигарха. — Чувствую, ты чем-то недоволен?

— У меня мнение о твоей пьесе состоит из двух частей, — раз-думч и во отвечает Олигарх, — из хорошей и плохой. С какой начать?

— С любой, — сосредоточенно роняет Драматург. — Не надо меня шалить, я хочу услышать ваше искреннее мнение.

— Ладно, тогда начну с хорошей. — На лице Олигарха появляется дружеская улыбка. — Ты замечательный драматург, пьеса твоя великолепна. Скажу больше — я вижу в тебе именитого писателя. Уверен, что ты можешь создавать хорошие психологические романы. Я даже подскажу тебе для будущего романа героя, который находится совсем близко, его прозвище Император Всея Руси. Я постараюсь организовать твою встречу с Императором, но это не просто. На эту тему поговорим несколько позже. В данный моменту нас на первом плане пьеса. Теперь о плохом. Озвученная тобой пьеса «Поединок» не годится для постановки в психиатрической больнице. Во всяком случае — в «Любаве». Даю голову на отсечение, что наш главный врач Сергей Петрович зарубит пьесу.

— Почему? — почти одновременно спросили Иван Степанович и Драматург.

— Да потому, друзья мои, что в данной пьесе много негативного, что может послужить плохим примером для подражания со стороны психически больных постояльцев. Что в основе пьесы? Насилие. Сначала палач пытается повесить бывшего судью, потом судья выкидывает в окно наивного соседа-свидетеля. После просмотра этой пьесы последствия могут быть непредсказуемые. Не исключено, что больные рассудком начнут вешать в палатах физически более слабых. А это не понравится главному врачу, так как уменьшение числа больных подрывает экономику больницы. Вот такие мои аргументы, друзья. Эта замечательная пьеса для здоровых людей. А в нашем специфическом коллективе нужен другой сценарий.

— С твоими доводами я полностью согласен. — На лице Драматурга досада. — Действительно, эта пьеса для здоровых людей. При обдумывании сюжета, я, признаюсь, представлял себе продажного судью, по воле которого попал в эту психиатрическую клинику.

— Не переживай, — обнял его за плечи Олигарх. — Этот сюжет может пригодиться на свободе, когда будешь художественным руководителем собственного театра.

— Неуместная шутка. Олигарх, — печально ответил Драматург.

— А я не шучу, — серьезно продолжил Олигарх. — Мне бы только раздобыть мобильный телефон. А с этим пока проблема. Стоит один раз проколотая — и план на побег может рухнуть. Стащить мобильник у медбрата — огромный риск. Попадешься — семь шкур сдерут. Словом, замордуют.