— Что смотришь, Ванюша? Подурнела? — усмехнулась Дуняша. — Я ведь теперь замужем. Мой Петр меня выкупил, как обещал, и обвенчался со мной. Вместе тут и живем. Петр на службу пошел.

Ванька поднял голову, застонал отболи в затылке и огляделся. Честная бедность глядела на него из всех углов, а писаную Дуняшину красоту освещало тусклое окошко, бычьим пузырем затянутое.

— Как я здесь оказался?

— Сам пришел. Видать, узнал, где живу теперь, спросивши у Филатьева на дворе. Пришел ты уже добре пьяный, с этой вот шкатулкой, и была она, как я приметила, в свежей земле. Ты познакомился с моим мужем, отдал ему шкатулку, постой… — Дуняша легко поднялась, сняла с полки шкатулку с остатком филатьевских драгоценностей, Ванькой собственноручно зарытую под приметной березкой на берегу Яузы, и он увидел, что грязь на ней уже высохла и отпадает серыми комками. — Вот эту. Сказал, что подарок к свадьбе. Петр спросил, не вор ли ты, а ты ответил: «Не вор, не тать, только в ту же стать». И начал пояснять, что вещи не ворованные, а взятые у бывшего нашего с тобой господина, потому что он сам о том попросил…

— А ведь так и было — просил, подлец, — подтвердил Ванька задумчиво.

— Петр мой угостил тебя водкой, и вы подружились. Потом ты захотел угостить нас, пошарил по карманам и ушел, обещавши вернуться вскоре. Пришел со штофом и кулем дорогих закусок и объяснил, что денег добыл, пошевелившись в доме у шорника.

— Про шорника припоминаю, — кивнул Ванька. Никакого шорника он не помнил.

— Петр на тебя обиделся (он-де государевой конной гвардии вахмистр, а не босота какая) и не захотел с тобой пить, но я вас, пьяненьких, помирила. А потом Петр попросил меня постелить тебе здесь, в светлице, на скамье. Принес тебя сюда, стащил с тебя сапоги и уложил спать. А сам на службу пошел.

— На службу?

— Он у меня богатырь, — зарделась Дуняша. — Как Илья Муромец, чару в полтора ведра мог бы испить. А ты забери шкатулку, Ванюша, ведь ты ее по пьянке подарил.

— Не обижай меня, пьяный я тот же, что и трезвый — без разницы. Это твое, ты эти цацки в неволе заработала. А я, что ж… Обещал озолотить, так хоть так — подарком на свадьбу… Скажи мне, когда твой Петр со службы своей вернется, в смысле — не пора ли мне исчезать?

— Он был уже, обедал. Теперь под вечер совсем придет.

— И скажи-ка, Дуняша, — опустил Ванька глаза, — я к тебе давеча не приставал?

— Ты, мой сладенький? Да ты у нас настоящий кавалер — ни словечком не дал понять, что у нас с тобой была любовь! Рассказал Петру, как я тебя заместо медведя прикармливала и как тебе удалось нашего господина наказать. И все. А пришел со свадьбой поздравить и поблагодарить за то, что от голодной смерти тебя спасла.

— А ежели теперь начал бы тебя снова, как тогда на сеннике, обхаживать, что бы теперь?.. — И не договорил, потому что над ним уже склонялось сияющее добротой и любовью прекрасное лицо Дуняши, и он побоялся спугнуть ее, дыхнув перегаром.

— А что ж теперь? — вздохнула она. — Теперь я бочка с затычкой, баба глупая, беременная (не разглядел, Ванюша?), толстая — что ж теперь ко мне приставать…

Теперь и ей мало оказалось поцелуев и детских ласк, теперь Дуняша сама прошептала об этом ему, вместе они сняли постель со скамьи и переложили на чисто выметенный пол. С лубочной картинки на стене птица Феникс желто-фиолетовым глазом наблюдала за ними, птица Феникс, инакословие грешной человеческой страсти, в огне своем сгорающей дотла и вновь восстающей из пепла. Птица ли сия своим гортанным криком остерегла их, день ли, что мгновенно померк за окошком, или далекие голландские куранты на Спасской башне, пробившие шесть раз?

Ванька с Дуняшей, не глядя друг на друга, разомкнули объятья и, пошатываясь, поднялись на ноги. Дуняша, собрав свои одежки в охапку, скрылась за занавеской у печи, поплескалась там и вышла к Ваньке уже одетая. Любовник ждал ее у стола, он успел не только надеть верхнее платье и сапоги натянуть, но и постель скатал и положил на скамью. Следы грешного и счастливого деяния были уничтожены, будто ничего не бывало, и оттого Ваньке хотелось волком выть. Перед глазами его все еще сияли божественной, незнакомой красоты бедра и спина Дуняши, уходящей за занавеску.

А тут к тому ж зазноба повисла у него на шее, зашептала:

— Эго все, Ванечка, ничего, эта блажь многого не стоит. А вот что ты знать должен: есть теперь у тебя баба — твой настоящий друг, которая тебя теперь будет из любой беды вытаскивать и в каждой твой напасти, мой бедненький, бросится тебя выручать…

Ванька, не стесняясь уже, заревел белугой. Поистине у бабы ум короток! О том ли речь? Он только что познал настоящее телесное счастье и смог бы попробовать объяснить, отчего ему с нею так хорошо, что хоть умри на месте, — слаже уже ничего в жизни не будет. Однако не хотел он, даже себе самому, такое объяснять, чтобы не пачкать своего горького счастья грязными русскими словами, да к тому же не только телесное оно, это счастье, поэтому его и лучшими словами все равно бы не объяснить…

И еще подумалось всхлипывающему Ваньке, что она просто не понимает, какую смертельно опасную игру по доброте своей затеяла. Ему и сейчас больно оставлять Дуняшку рейтару, ее ребенку, а если еще и сам приобвыкнет к сей сладости, тогда беда… Теперь единственное спасение для них, да и не только для них двоих — расстаться, разорвать колдовские узы. Вот как сейчас, когда снимает он ее горячие руки со своих плеч. Вот как сейчас: на вершок от нес отклеился, надо бы хоть на сажень, а на версты — и того лучше. Уехать подальше, уехать надолго. Хотел ты, Ванька Каин, на Волге погулять, так катись на спою Волгу. Скатертью дорожка.