Как только стемнело, Камчатка добыл из кармана филатьевскую луковицу, завел и поставил на первый час. Хоть на дворе и были слышны часы, отбиваемые в Кремле на Спасской башне, но внутри дома — уже нет. К тому же эти городские часы вот уж десять лет били по новым правилам, когда сутки начинались в полночь, и это путало Камчатку, приобвыкшего, как и все русские люди, к старинному счету часов дня и ночи раздельно. Спали на грязных матрацах, не раздеваясь.

Ванька проснулся оттого, что его тряс за плечо Камчатка.

— Пора, идем. Четвертый час.

Зевая и почесываясь, выскользнули они на улицу и пошли, прижимаясь к заборам. Были уже недалеко от цели, когда над Москвой пронесся вроде как тяжелый вздох, а потом два звонких удара.

— По нашим часам четыре ночи, Ваня.

— А ты не взял с собою часов?

— Конечно! Еще чего не хватало — надело веши с прошлой ходки брать… А вдруг заметут? Ты свою долю куда девал?

— Закопал. А ты свою?

— Нашу с тобой, не забывай… Отдал пока на сохранение Стошке.

— Не побоялся?

— Не выдаст. Она моя двоюродная тетка. Вот что, хватит попусту языком молоть. Ты полезешь внутрь, и скорее всего, придется тебе дать слуге по голове, чтобы успокоить, да и доктору тоже. Смотри, будь осторожен, не загуби души их ненароком. Я подрядился учить тебя на вора, а не на убийцу-разбойника. Мы делаем наши ходки без глупостей, убийства на душу свою не берем. Понял?

— А почему?

— Почему, почему? Обычай у нас такой, вот почему… Хочешь убивать, иди к разбойникам, а того лучше в солдаты. Там, если повезет, попадешь в пушкари, а пушкарь сказать может: «Одним махом семерых побивахом».

— Если на тебя напал — почему же не убить?

— Ну в лоб ему дай, оглуши, да только душу человеческую не губи. И то подумай: если мы воры, так что же — разве бедных грабим? Нет, мы у богатеньких лишнее отнимаем и себе, бедным, отдаем. Понятно тебе?

— Значится, как разбогатеем, больше не станем воровать?

— Ты разбогатей сначала, умник… И по «Уложению уголовному» за воровство и плетьми бьют, и на каторгу гонят — да все не та казнь, не те муки, что за смертоубийство. Теперь понял?

— Другое дело… Сразу бы и сказал. А это чего? — прижался Ванька к забору.

— Ах ты, деревня! Неужто раньше не слыхал? Ночной сторож в колотушку бьет и кричит, чтобы самому не страшно было. Сейчас опять заорет.

И правда: впереди раздался понятный, а потому не страшный теперь сухой стук и крик: «Посма-а-атривай!»

— А мы теперь как?

— А мы теперь за ним, покамест он за угол не повернет, свой околоток обходя. Тогда главное — на другого не нарваться, на молчуна.

Наконец Камчатка остановился, придержал налетевшего на него Ваньку и тихонько свистнул. В ответ прозвучали два тихих, но отчетливых свиста, и от забора отделилась черная тень.

— Ты, Гнус? — громко прошептал Камчатка.

— А кто ж еще? — прошелестело со стороны тени. — Валите сюда.

— Как у нас дела обстоят? Ты был там? — быстро спросил главарь.

— Все спят, света нет нигде. Солдаты колготились дольше всех, но уж полчаса, как затихли.

Увидев, что старшие крестятся и бормочут, Ванька перекрестился и сам — рука не отвалится. Молча пошли за Степкой, спустились к реке.

— Зачем нам на реку, Камчатка? — спросил Ванька.

— На Яузу-то? Забыл, что ли, что дальше улицы на ночь перегорожены рогатками? Если по земле нам не подступиться, по речке подплывем.

Плыли в малой лодчонке и недолго. Вот и дворец чернеется. Поднявшись к нему по берегу, Ванька чуть не отскочил: дворец в ночной тиши отнюдь не молчал — поскрипывал и даже вроде как стонал.

— Эфто ничего, ничего, про эфто вся Москва знает, — зашептал, успокаивая его, Камчатка. — Строили в спешке, лес загодя не заготовили, сколотили чудите из сырого. Домина сей день под солнцем постоял, нынче рассыхается. Все путем. Теперь за угол. Вот наше окно.

Ванька легко забрался на плечи Камчатки и сразу, без всяких подтягиваний, оказался прямо перед окном. Окно косячное, мелкие стекла вставлены в дробную раму, изнутри заперто — а ты чего ожидал? Он нашарил за пазухой «фомку» и принялся орудовать, отжимая створку. Раздался громкий треск, и окно со звоном распахнулось. Треск и того пуще звон показались Ваньке оглушительными, плечи Камчатки шатнулись под ним, однако он не растерялся, сунул ломик за пазуху и будто запрыгнул в комнату.

После вольного воздуха здесь густо пахло больным человеком и несвежим, нестираным бельем. Запах шел из угла горницы, где стояла кровать под балдахином. Оттуда же раздавался и мирный храп. Вдруг он стих и сменился хриплым возгласом:

— Тишка, подлец! Что опять разбил?

Ванька оторопел. Особенно его поразили твердо, на немецкий салтык вымолвленные русские слова. Вдруг он понял, что шепчет:

— Пустую бутылку, сударь. Я ведь нечаянно.

— Вычту из жалованья, подлец. Спать не даешь!