Реликт не просто просыпался — он звал. А из расщелины ему отвечал кто-то другой или что-то другое, и этот ответ был слабым, как крик тонущего, который ещё держится на поверхности, но с каждой секундой уходит глубже.

Я лежал на крыше и думал о том, что завтра утром спущусь в расщелину, и не для того, чтобы покормить бордовый камень серебром, а для того, чтобы спросить.

Спросить то, что жило внизу. То, что тянулось к поверхности корнями, которые два столетия были мертвы, а теперь оживали.

Что ты такое?

Чего ты хочешь?

И почему именно я?

Повернул голову и посмотрел вниз, на грядку Горта у южной стены.

Кровяной Мох светился.

Тусклый бордовый свет, исходивший из побегов, как свечение гниющего дерева, только глубже, насыщеннее, живее. Каждая розетка мха излучала собственный крошечный огонёк, и вместе они складывались в мерцающий ковёр, который пульсировал в ритме, совпадающем с глубинным ударом Реликта. Раз в тридцать восемь секунд мох вспыхивал чуть ярче, потом снова тускнел, и этот ритм был таким ровным, таким неслучайным, что сомнений не оставалось: мох не просто рос на субстанции — мох дышал вместе с ней.

К утру это заметят все.

Я открыл глаза и протяжно зевнул.

Горт сидел на тюфяке в углу, обхватив колени руками, и смотрел на стену. В полумраке мастерской его лицо казалось вырезанным из мела — бледное, неподвижное, с тёмными провалами глаз. Он не шевелился, но я видел, как его пальцы сжимают ткань штанов, и костяшки побелели от усилия.

Проследил за его взглядом.

Трещина в глиняной обмазке стены старая, ветвистая, появившаяся ещё до моего заселения, пульсировала. Бордовый свет проступал из глубины, как прожилка крови под тонкой кожей, и каждый импульс совпадал с ударом, который я чувствовал через пол.

— С полуночи, — сказал мой ученик, не поворачивая головы. Голос у него был ровным, но слишком тихим, как у человека, который боится спугнуть что-то опасное. — Сначала я думал, что мне снится, потом встал и потрогал стену — тёплая, как живая.

Я сел. Кости хрустнули, мышцы напомнили о вчерашних четырнадцати часах на ногах.

Развернул «Эхо» вниз.

Субстанция была на глубине двух метров и одной десятой. За ночь она поднялась ещё на семь десятых. Линза под фундаментом расширилась до двенадцати метров в диаметре, и я чувствовал её контуры отчётливо.

АНОМАЛИЯ: витальная насыщенность

грунта — 420 % от фоновой нормы.

Прогноз: выход субстанции на

уровень корней — 6 часов.

Динамика: УСКОРЕНИЕ (x1.4 к вчерашнему показателю).

К полудню субстанция достигнет корней деревьев, на которых стоит деревня, и тогда каждый куст, каждая травинка, каждый побег мха станут проводниками того, что поднимается снизу. Колодезная вода окончательно изменит состав. Земля под босыми ногами будет гудеть так, что почувствует даже Бескровный.

Я поднялся и подошёл к окну. За мутной плёнкой, в синеватом предрассветном сумраке, грядка Горта светилась. Побеги мха стояли вертикально — не стелились по земле, как им положено, а тянулись вверх, к Кроне, и их верхушки подрагивали в такт пульсу.

— Горт.

— Да.

— Одевайся, пойдём к загону.

Он не спросил зачем. Натянул куртку, подобрал мешок со склянками и пошёл к двери, аккуратно обходя светящуюся трещину в стене. На пороге обернулся.

— А грядка? Её можно оставить?

— Грядка никуда не денется, а вот Ферг может.

…

Каменный загон встретил нас запахом горячего камня и меди, густым, как в плавильне Брана, только без дыма. Булыжники пола, которые вчера были прохладные и гладкие, были тёплыми под подошвами. Шкура, которой Дейра укрыла Ферга, сползла на пол и лежала скомканной тряпкой у стены.

Кузнец стоял.

Босиком на камне, руки вдоль тела, ладони развёрнуты наружу, глаза открыты и пустые. Но если вчера он выглядел как манекен в витрине, то сегодня его тело говорило о боли. Мышцы шеи напряжены, вены на висках вздулись, а руки… руки изменились.

Каналы-ожоги на его ладонях, тёмные линии, разветвляющиеся от центра к кончикам пальцев, набухли и приобрели рельеф. Они выступали над кожей на полтора-два миллиметра, как хирургические швы, которые начали расходиться от давления изнутри. Кожа вокруг покраснела, местами пошла мелкими трещинами, из которых сочилась прозрачная жидкость с едва уловимым бордовым оттенком.

Я подошёл ближе и развернул «Эхо» на полную мощность, погрузив его в тело Ферга слой за слоем.

Давление в каналах выросло вдвое за ночь. Стенки деформировались, растянулись, как сосуд при аневризме. В трёх точках «Эхо» показывало микротрещины: субстанция просачивалась через повреждённые стенки в окружающие ткани, вызывая воспаление и отёк. Ещё восемь-десять часов в таком режиме, и трещины превратятся в разрывы. Внутреннее кровотечение, смешанное с субстанцией Реликта — причуда, для которой у меня не было ни протокола, ни прецедента.