— Юля, нам сюда, не отставай, а то персоналу может не понравиться, что по отделению посторонние без халата ходят.

Иван снова открыл дверь, позволяя войти. Палата оказалась большой, просто огромной. Справа и слева от двери вдоль стен стояли восемь коек, и все были заняты. Но не это поразило Юлю, а тишина, гробовая тишина, периодически прерываемая тихими всхлипами.

— Кто тут Соколова и Лапина? — спросил Иван Дмитриевич, и на его голос обернулись две женщины: одна совсем молоденькая, почти девочка, а другая — мама.

Юля сразу бросилась к матери, присела на краешек кровати, рассматривая старую застиранную больничную сорочку, на которой даже рисунок нельзя было рассмотреть. Отметила и разорванную горловину, и невероятную бледность лица матери, и испарину, покрывшую лоб. И вдруг в Юле проснулась жалость. Убрав пальцами пряди влажных волос, вытерла мокрые дорожки слёз со щёк мамы и обняла её. Это было правильно, потому что иначе никак нельзя. А мама дрожащей рукой гладила её волосы, качала головой и плакала.

— Может, воды? — спросил Иван Дмитриевич.

— Нет, спасибо. Кто вы? — Мама переводила взгляд с дочери на мужчину в белом халате и явно недоумевала.

— Я заведующий экстренной хирургией Соколовский Иван Дмитриевич, меня на консультацию к Соколовой вызвали. Вашу дочь встретил случайно у входа в отделение. Если с вами всё хорошо, то переодевайтесь, пишите расписку, что претензий к персоналу не имеете, и идите домой, если будут какие-то осложнения — немедленно вызывайте скорую.

— Спасибо вам, Иван Дмитриевич, — поблагодарила Юля.

— Учись как следует, — ответил Иван и подмигнул ей. — Очень надеюсь, что до второго семестра тебя не увижу, а там жду, как договаривались.

Дальше он занялся своей пациенткой, и пока мама писала расписку и переодевалась, Юля старалась уловить то, о чём Иван Дмитриевич говорил с Соколовой.

Девушка плакала, убеждая, что у неё ничего не болит, а вот остаться до завтра она в стационаре не может, потому что дома её ждёт крошечная лялька, четыре месяца всего, а свекровь сутки с ребёнком нянчиться не будет. Её и так всего на полдня отпустили, а уже вечереет. Иван же щупал её живот, считывая гримасу боли на лице девушки. Потом пришла молодая врач, и они забрали Соколову в смотровую.

Юле так и не удалось узнать, чем закончилась эта история, потому что как только мама была готова, они ушли из отделения, поймали машину и уехали домой.

* * *

Пока мама разговаривала по телефону с бабушкой, Юля готовила ужин. Пока крутилась у плиты, всё думала о тех женщинах, которых ей довелось сегодня увидеть. Их было восемь, следовательно, и не родившихся детей тоже восемь. Сколько горя, боли и безысходности читалось на их лицах — страшно! Было жалко всех: и не родившихся малышей, и горе-матерей, убивших, хоть и чужими руками, собственных детей. И пусть каждая из них нашла для себя какое-то оправдание, будь то отсутствие жилья, пьющий муж, нехватка денег, наличие других детей и так далее — для Юли это оправданием не было. Хотя кто она такая, чтобы кого-то судить.

* * *

Отец задержался на работе совсем немного. Вернулся точно к ужину, поцеловал дочь и прошёл в комнату, где была жена.

— Зачем ты это сделала, Наташа? Чего тебе не хватает? Живёшь же не хуже других…

— Не надо, Саша, — со слезами в голосе произнесла мать, — без тебя тошно. И так душа криком исходит, горько мне, страшно, и только смерть рядом, моя ли, его — не пойму. Можешь мне не верить, но мне кажется, я любила его. — Она взвыла в голос, причитая, что не хотела, что сомневалась, а потом подумала, что учебный год начинается, а класс у неё выпускной, детей бросать жалко…

Юля подслушивала под дверью, размазывая слёзы по щекам, и очень боялась, что происходящее сейчас станет последней каплей, и отец уйдёт. Боялась, что родители разведутся и ей придётся разрываться между мамой и папой. Это было так страшно! Она, конечно же, уже совсем взрослая, и недалек тот момент, когда ей придётся покинуть родительский дом, но вот сейчас, в данный момент, Юля совершенно не представляла, как они смогут жить врозь.

— Дура ты, Наташка! — в сердцах произнёс отец. — Скажи мне, зачем я на тебя дуру жизнь положил, а ты моего ребёнка в жертву своему выпускному классу принесла? Те дети тебе дороже? Роднее? Нет, Ната, не в работе твоей проблема, ты матери своей «нет» сказать не смогла. Это ж она тебя убедила, что так правильно. Только исходила она из своих эгоистичных принципов, потому что всё твоё внимание должно быть направлено на неё и её капризы. Если ты мозги свои включишь, то поймёшь, что я прав. О каком ребёнке может идти речь, когда твоя маменька пупом земли быть перестанет, когда ты, я, Юлька будем вынуждены заботиться о ком-то, кроме неё?! Ты подумай на досуге, Наташа. А ещё взвесь, надо мне оно или нет. Твоя мама — твой крест, не мой.

Он вышел в коридор и наткнулся на дочь.

— А ты что тут стоишь ревёшь? Подслушиваешь? — Юля кивнула головой, а отец крепко прижал её к себе. — Всё будет хорошо, дочь! Вот увидишь, всё будет хорошо.

Юля привыкла верить отцу — поверила и в этот раз.

Часть 6

Время неслось неумолимо, месяц подходил к концу, через несколько дней сельхозработы закончатся и пора будет возвращаться в город. Юлю это, как ни странно, не радовало, хотя она всегда считала себя домашним ребёнком и скучала по родным. Но, кажется, она повзрослела. И, наверное, этому способствовали отсутствие комфорта и тяжёлый физический труд. И ещё месяц в компании сверстников, без морального гнёта семьи.