– Он самый.

– Насколько можно судить по внешности, ему от силы лет восемнадцать-девятнадцать?

– Девятнадцать, я думаю.

– И как человек в столь младых летах может обладать такой властью, какой он, судя по всему, пользуется?

– Слышу голос безбородого юнца! Разве тот, кто превосходит других талантами, не добивается наибольшего признания?

– Добивается, конечно, но таланты маркиза просто не имели времени достичь полного расцвета.

– Они и не достигли. Однако того, что видно уже сейчас, вполне довольно, чтобы все поняли: не рождался еще человек, в большей степени отмеченный печатью гения.

– Поразительно, что вдобавок к редкостному уму, а также всем преимуществам крупного состояния, высокого титула, манер и знатного рождения, Природа одарила его таким безупречным изяществом, такой правильностью и красотой черт. Вы не находите, что он в высшей степени хорош собой?

– Да, малый он хоть куда, посильнее и покрепче большей части вашего брата молодого дворянина, да и боксер изрядный. Но что это, я смотрю, вы не притронулись к своему бокалу? Надо промочить горло, иначе какой толк сидеть и болтать. Итак, за маркиза! До дна!

Сидни охотно присоединился к тосту, затем возобновил расспросы.

– А герцогиня, его матушка, жива?

– Умерла два года назад. И как же долго и горько скорбели о ней дети и муж, ибо свет еще не видывал королевы, супруги, матери и женщины лучше!

– У маркиза есть сестры?

– Нет, только один малолетний братец.

– Они схожи нравом и обликом?

– Ничуть. Лорд Чарлз – лживый, назойливый, отвратительный маленький уродец, которому нравится чернить всех благородных людей и водить дружбу со всеми низкими и подлыми.

– И впрямь удивительно, что братья столь различны. Однако я еще не спросил вас о нраве маркиза, добрый он или напротив?

– Хм. Трудно сказать. Думаю, серединка на половинку. С теми, кого любит, он ангел, а с теми, кого ненавидит – сущий Люцифер.

– Так я и полагал. По его темным глазам видно, что порою они способны метать молнии.

– Вы бы ничуть в этом не сомневались, случись вам, как мне, видеть его в приступе гнева, когда он хмурится и темнеет лицом – ни дать ни взять грозовая туча.

– Кажется, вы сказали, что у него нет сестер?

– Сказал.

– А что за молодая дама живет во дворце Ватерлоо?

– Вот уж не знаю. Меня молодые дамы нисколько не занимают. Наверное, это его жена.

– Жена?! Так он женат?

– Да.

После этого краткого ответа воцарилась долгая тишина. Храбрун раз или два пытался возобновить беседу, но Сидни утратил всякое желание разговаривать. Он совершенно пал духом, так что достойный хозяин, просидев полчаса в молчании, пожелал ему доброй ночи и удалился.

Сидни еще долго сидел, погруженный в глубокие раздумья, но наконец, когда башенные часы пробили одиннадцать, встал, прошептал сквозь зубы: «Ну и глупец же я!» – схватил свечу и ушел спать.

Во второй половине следующего дня он гулял под портиком, когда послышался стук подков и, не успел Сидни поднять голову, к зданию стремительно подкатила великолепная коляска, запряженная четверкой превосходных гнедых. Маркиз – а именно он правил экипажем – привстал, натягивая вожжи, и поклонился Сидни. Тот ответил довольно небрежно, поскольку его вниманием полностью завладела молодая дама, сидящая рядом с маркизом. Она была в лиловой шелковой пелерине и шляпе с белой вуалью. Впрочем, когда коляска остановилась, дама откинула с лица ткань, и Сидни узнал свою прекрасную посетительницу. Маркиз подозвал грума и уже собирался отдать ему бразды, когда дама удержала его, сказав:

– Артур, сделайте мне разок приятное, позвольте самой заехать во двор. Я прекрасно справлюсь с Гектором и другими конями.

– Позволить вам сломать себе шею к чертовой матери? Ну уж нет! – И маркиз мягко снял ее руку со своего локтя.

Однако его грозный ответ ничуть ее не испугал.

– Я не отпущу вас, пока вы не отдадите мне вожжи. Я умею править не хуже вас, так что к врагу вашу заносчивость и делайте, что я говорю!

– Вы когда-нибудь видели такое упрямство? – с улыбкой обратился к Сидни маркиз.

Юноша содрогался при одной лишь мысли, что столь хрупкое существо попытается совладать с четверкой горячих кровных коней, которых и сам маркиз, при всей своей силе и умении, удерживал не без труда.

– Я тоже опасаюсь, что отвага дамы превосходит ее способности, – ответил он, – и если бы она позволила мне выразить свое мнение, я бы посоветовал ей немедля отказаться от столь опасной затеи.

– Ах, – высокомерно улыбнулась дама, – вы англичанин и не знаете нашей страны. А вот у вас, милорд, такого оправдания нет. Не понимаю, что с вами и почему вы мне так упорно перечите. Еще раз говорю: отдайте вожжи!