Маркиз словно не заметил этой короткой, но весьма многозначительной фразы. Он повернулся к жене и сказал с улыбкой:

– Марианна, как можете вы называть лорда Эллрингтона отвратительным? На мой взгляд, он чрезвычайно хорош собой.

– А на мой – нет, – отвечала она. – Один его вид нагнал на меня такого страху, что мысли спутались, и я не смогла ответить на простой вопрос.

– Мой маленький суровый критик, что же именно в его лице так вас отвращает?

– Думаю, глаза, хотя и не могу сказать точно, чем именно они безобразны.

– Глаза! Темные, красивые – просто загляденье.

– Не важно. Они совсем не как у тебя, не такие большие, не такие яркие, не такие улыбающиеся, и поэтому я их ненавижу.

– И я, – с жаром добавила Зенобия.

– Не находите ли вы, Нед, что я вправе возгордиться, – заметил маркиз, обращаясь к Сидни, – когда две такие женщины расточают мне лесть?

– Думаю, вправе, милорд, и любой на вашем месте возгордился бы. Однако, сударыня, глаза вашего супруга не всегда улыбаются. Недавно я видел их совсем иными.

– Когда же?.. Ах! Вспомнила! Но он редко так гневается, как тогда.

– Марианна знает лишь одну сторону моего характера. Она меня не злит и потому не ведает, каким я бываю, когда вспылю. А вот вы, Зенобия, знаете меня лучше.

– Да, и восхищаюсь вами больше.

– Это почти невозможно, – кротко ответила Марианна.

– Не соглашусь. Вы совсем дитя, как вы можете оценить его характер?

– Ну-ну, – вмешался маркиз, – не будем ссориться по такому глупому поводу, а то я знаю, кем перестану восхищаться. Не лучше ли нам присоединиться к остальному обществу? Я вижу, мой достойный друг капитан Арбор беседует с леди Селби, и хотел бы послушать их разговор. Что скажете, Нед? Не пора ли нам выбираться из этого уютного уголка?

Сидни легким поклоном выразил свое согласие. Они дружно встали и двинулись к беседующим. Еще издали стало видно, что лицо капитана Арбора светится воодушевлением. Он говорил:

– Ах, миледи, я верю, что покуда Витрополь занимает свое место среди других народов, звуки песен не смолкнут, а струны арф не порвутся. Пусть же грохот волн у его подножия сливается с руладами менестрелей в его стенах! Пусть мелодический шепот ветра вторит сладкогласным аккордам вкруг нерушимых башен стольного града, и пусть напевы его вдохновенных сынов помнятся на земле до скончания веков!

– Капитан, – сказала леди Селби, – полагаю, любой из нас от всей души присовокупит «аминь» к вашей молитве. А теперь не споете ли вы те две песни, о которых говорили?

– Конечно, спою, если вашей милости угодно. Первая для мужского голоса, ее я исполню сам. Она называется:

Возвращение швейцарца

Томлюсь, вспоминая могучие скалы,

Давно я покинул родные края,

Где, пенясь, ревет водопад одичалый,

Но там мое сердце и память моя.

Мне бы к утесам и мрачным ущельям

От тихой реки убежать бы назад,

Пусть ее воды струятся весельем,

Плещут и шепчут, поют и журчат.

Бури услышать бы мне завыванье,

Мрачно гудящей в горах ледяных.

Песнь ее сладкие воспоминанья

Будит пронзительней звуков иных.

Встретит в отчизне пропавшего сына

Пляшущих молний стихийный пожар,

Сосен склоненных седые вершины,

Тяжкого грома небесный удар.

Мне эти дикие звуки милее

Песен страны, где растет виноград,

Ветр предрассветный прохладою веет,

Кроткие звезды на тверди горят.

Вершины, окутанны мантией снежной,

В разрывах неистово мчащихся туч,

Прекрасней, чем небо Италии нежной