– К тому же, – добавил месье Поль, – даже если удача вам не улыбнется, во что я не верю, то смогу утешиться тем, что вы в хороших руках. Месье Мире лишнего не попросит. Сумму за первый год вы уже накопили, а дальше положитесь на Бога и собственные силы. Но каким образом вы намерены привлечь учениц?

– Нужно распространить проспекты.

– Верно! Чтобы не терять времени, один я вчера отдал месье Мире. Не станете возражать против трех маленьких представительниц буржуазии, его дочек? Они к вашим услугам.

– Месье, вы ничего не забыли. Удивительно! Возражать? Еще чего! Не мечтаю, что на первых порах в мою маленькую дневную школу запишутся аристократки: не расстроюсь, если они вообще не появятся, – а учить дочерей месье Мире – большая честь.

– Кроме них, – продолжил месье Поль, – есть и еще одна ученица, готовая ежедневно приезжать для занятий английским языком. Она богата и будет хорошо платить. Говорю о своей крестнице и подопечной Жюстин Мари Совер.

Что прозвучало в этом имени, в трех коротких словах? До этого мгновения я слушала с искренней радостью и отвечала с живой готовностью, но теперь превратилась в камень, лишилась дара речи. Скрыть впечатление было невозможно, да я и не пыталась.

– Что случилось? – встревожился месье Поль.

– Ничего.

– Как это ничего! Вы сразу побледнели, будто внезапно стало плохо. Скажите же, в чем дело!

Ответить я не смогла.

Он придвинул стул и начал мягко, без раздражения уговаривать признаться, сказать хотя бы слово, однако я хранила ледяное молчание. Терпение его казалось бесконечным.

– Жюстин Мари – хорошая девушка, – пояснил месье Поль спокойно. – Послушная и любезная, хотя и не очень сообразительная. Вам она понравится.

– Думаю, ей не следует сюда приходить, – выдавила я наконец.

– Намерены и вредь говорить загадками? Разве вы ее знаете? Ну вот, опять побледнели, как эта статуя. Доверьтесь Полю Карлосу, откройте свою печаль.

Стул коснулся моего стула, а рука настойчиво развернула меня к нему лицом.

– Вы знаете Жюстин Мари? – повторил месье Эммануэль.

Слетевшее с его губ имя окончательно меня сразило, но не опрокинуло навзничь, а, напротив, безотчетно возбудило, горячей волной промчавшись по жилам: напомнило не только час острой боли, но и долгие дни и ночи мучительной тоски. Как бы близко ни сидел сейчас этот человек, как бы тесно ни переплел свою жизнь с моей, насколько глубоко ни завладел бы умом и сердцем, любое напоминание о возможной сопернице могло встретить только одну реакцию: отчаянное горе, скрыть которое не под силу ни искреннему взгляду, ни правдивому языку.

– Хочу кое-что рассказать, – произнесла я с трудом. – Нет, не так: должна рассказать все.

– Так говорите же, Люси, говорите! Кто готов оценить вас по достоинству, если не я? Кто ваш друг, если не Эммануэль? Слушаю!

Не испытывая недостатка в словах, я поведала о недавнем открытии, но говорила торопливо, едва успевая за потоком мыслей. Вернувшись к проведенной в парке ночи, упомянула о добавленном в напиток снадобье и объяснила, почему и зачем его подсыпали; рассказала, как «успокоительное» средство лишило покоя и сна, выгнало из спальни лихорадочным стремлением скоротать горькие часы на свежем воздухе, на траве, возле глубокой тихой воды, описала праздничный парк: веселую толпу, маски, музыку, фонари, факелы, далекие выстрелы пушек и колокольный звон, – не поскупившись на подробности и заметив, что, увидев его на холме, больше не смогла отвести глаз, наблюдала, слушала, запоминала и делала выводы. Вся история – от начала и до конца – предстала перед месье Полем в правдивой, не приукрашенной умолчанием горечи.

Он не прерывал, а помогал и поддерживал жестами, улыбками, краткими восклицаниями и, примерно в середине повествования сжал мои ладони и с особым выражением заглянул в глаза. Он не стремился меня успокоить, не пытался заставить замолчать, позабыв о собственной теории подавления, к которой обращался, когда я нарушала границы дозволенного. Полагаю, я заслуживала сурового порицания, но часто ли мы получаем по заслугам? Думаю, была достойна наказания, однако Поль Эммануэль проявил снисходительность. Возмутительно, неразумно и эгоистично я запретила Жюстин Мари приближаться к своему порогу, но он лишь восторженно улыбался. До этой минуты я не подозревала, что способна безотчетно поддаться ревности и вести себя высокомерно, грубо, оскорбительно, но он принял меня в благородное сердце такой, какой увидел: со всеми ошибками и недостатками, – а в миг крайнего смятения утешил короткими словами, которые по сей день живут в душе:

– Люси, примите мою любовь. Разделите со мной жизнь. Станьте самой дорогой, единственной на свете.

На рю Фоссет мы возвращались в лунном сиянии. Такая луна восходит только над раем, проникая в тенистые кущи и скользя по тропе божественной, безымянной сущности. Один раз в жизни избранным мужчинам и женщинам позволено вернуться к первым непорочным дням наших великих прародителей, отведать вкус росы священного утра, искупаться в рассветных лучах.

По пути я услышала, что Жюстин Мари Совер с детства пользовалась отеческой любовью месье Поля и с согласия и благословения опекуна вот уже несколько месяцев была обручена с молодым богатым немецким купцом по имени Генрих Мюллер; свадьба планировалась в конце года. Некоторые из родственников и знакомых месье Эммануэля хотели, чтобы он на ней женился, чтобы сохранить богатство в семье, однако сам он считал идею отвратительной и недопустимой.

Когда мы подошли к дому мадам Бек, часы на колокольне Иоанна Крестителя пробили девять. Полтора года назад, примерно в такое же время этот человек наклонился, заглянул в лицо и решил мою участь. И вот сегодня он снова наклонился, посмотрел в глаза и заговорил. Но насколько отличался взгляд, насколько отличались слова!

Месье Поль Эммануэль считал, что я родилась под его звездой, и, наверное, распростер надо мной ее луч, как разворачивают знамя. Когда-то, неведомый и нелюбимый, он казался странным и непривлекательным: невысокий рост, сухая жилистая фигура, угловатость, смуглый цвет лица, черные волосы, вспыльчивый нрав, – теперь же, поддавшись его влиянию, я ставила его превыше всего человечества, жила его любовью, высоко ценила благородный ум и доброе сердце.