Молитва закончилась, пришло время ложиться спать, и все в доме стихло, однако я по-прежнему сидела в темном первом классе, пренебрегая правилами, которых прежде никогда не нарушала.

Не могу сказать, сколько раз смерила пространство шагами: должно быть, многие часы ходила из конца в конец, проложив собственный маршрут, машинально огибая скамейки и столы, а потом, убедившись, что все в доме уже спят и ничего не слышат, наконец-то заплакала. Доверившись ночи, положившись на одиночество, перестала скрывать слезы и сдерживать рыдания. Страдания переполнили сердце и вырвались на свободу. Но какое горе могло сохранить святость в этом доме?

В начале двенадцатого – для школы на рю Фоссет время очень позднее – дверь тихо, но совсем не воровато, а, напротив, вполне уверенно открылась, и в лунный свет вторгся луч лампы. Мадам Бек вошла с тем же нерушимым самообладанием, с каким являлась в обычный час по заурядному делу, но вместо того, чтобы сразу обратиться ко мне, направилась к своему столу, достала из кармана ключи и сделала вид, будто что-то ищет в ящиках. Представление тянулось долго, а выглядела она слишком спокойной, чтобы в это можно было поверить: мое состояние с трудом допускало фальшь. В отчаянии я уже два часа назад забыла о привычном уважении и страхе: обычно покорная прикосновению и слову, сейчас не стерпела бы ни хомута, ни узды, ни понукания.

– Давно пора спать, – наконец заявила мадам Бек. – Распорядок возмутительно нарушен.

Ответа не последовало, ходить я не перестала, и тогда она преградила мне путь, стараясь говорить мягко:

– Убедительно прошу успокоиться, мисс, и позвольте проводить вас в спальню:

– Нет! – возразила я. – Ни вы, ни кто-либо другой не убедит меня лечь в постель.

– Готон согрела вашу кровать: до сих пор на ней сидит, – так что уложит вас и даст успокоительного.

– Мадам, под вашим спокойствием и внешним приличием скрывается сластолюбие. Согрейте собственную постель, примите успокоительное средство, съешьте что-нибудь вкусное, выпейте любой пряный и сладкий напиток – все, что угодно. Если испытываете горе и разочарование – наверное, так и есть… нет, я точно знаю, что это так, – примите любые меры, любые лекарства, только оставьте меня в покое. Повторяю: оставьте!

– Вынуждена кого-то к вам прислать, мисс. Пусть это будет Готон.

– Не делайте этого и сами поскорее уйдите. Не трогайте меня, не вмешивайтесь в мою жизнь! О, мадам! Рука ваша холодна и ядовита. Вы парализуете и отравляете.

– Что такого я сделала, мисс? Вы не имеете права выйти замуж за Поля, а он не может жениться.

– Собака на сене! – воскликнула я, поскольку знала, что она втайне желает кузена и всегда желала: называла его невыносимым, бранила за набожность, не любила, но все равно хотела выйти за него замуж, чтобы приковать к собственным интересам.

Я глубоко проникла в тайну мадам – сама не знаю как: путем интуиции или неизвестно откуда явившегося прозрения: она непременно начнет соперничать с каждой женщиной, которую не считает хуже себя. И вот сейчас, когда на пути встала я, она вступила в непримиримое соперничество со мной – пусть тайное, тщательно скрываемое безупречным поведением, неведомое никому, кроме нее самой и меня.

Пару минут я стояла над мадам, ощущая полноту власти, так как в состоянии, подобном нынешнему, в восприятии столь остром, как в этот момент, ее обычный маскарадный костюм – маска и домино – казались прозрачными и не скрывали существа бессердечного, эгоистичного и подлого. Мадам Бек спокойно отошла в сторону и негромко, хотя крайне неприязненно, заявила, что, если я не желаю лечь в постель, она вынуждена с неохотой меня покинуть, что и сделала немедленно – возможно, с большей радостью, чем та, которую испытала я, созерцая ее уход.

Это была единственная правдивая, проливающая свет истины стычка между мной и мадам Бек: короткая ночная сцена больше ни разу не повторялась. Ее манеры ничуть не изменились. Мести за свое поведение я не ощутила. Не знаю, стала ли директриса еще больше ненавидеть меня за утрату безупречности, но, думаю, сдерживала порывы тайной философией сильного ума и умела забывать все, что доставляло неудобства.

Ночь прошла, как проходит любая другая – даже беззвездная перед смертью. Около шести, за несколько минут до возвестившего общий подъем удара колокола, я вышла во двор и умылась свежей, холодной колодезной водой, а возвращаясь через холл, увидела свое отражение в зеркале и ужаснулась: губы и щеки побелели от слез, глаза покраснели и стали стеклянными, веки распухли и потемнели.

Встретившись с остальными, я вдруг поняла, что приковала к себе внимание, сердце открылось, я сама себя выдала. Казалось отвратительно бесспорным, что даже самые маленькие из учениц догадываются о причине отчаяния, столь очевидного.

Подошла Изабель – та самая малышка, которую я когда-то нянчила во время болезни (неужели станет насмехаться?) и проговорила, засунув палец в рот и глядя с глупой задумчивостью, которая в эту минуту показалась прекраснее любого, пусть даже самого острого, ума:

– Que vous etes pale! Vous etes donc bien malade, Mademoiselle! [341]

Изабель недолго оставалась одинокой в демонстрации неведения. До конца дня я успела проникнуться благодарностью ко всем обитательницам дома. Выяснилось, что счастливое большинство имеет иные занятия, кроме обсуждения чужих чувств и пересказа сплетен. Кто желает, вполне способен руководствоваться собственным суждением и оставаться собственным тайным властителем. В течение дня я получила множество доказательств того, что не только причина нынешнего состояния сохранилась в тайне, но и все личные переживания последних шести месяцев по-прежнему принадлежали мне одной. Никто не заподозрил и не заметил, что одна жизнь из всех стала мне особенно дорога. Сплетни обошли эту тему стороной. Любопытство не заметило ничего подозрительного. Обе тонкие материи, постоянно паря вокруг, ни разу не сосредоточились на моей персоне. Некоторые организмы способны находиться среди тифозных больных и оставаться невредимыми. Месье Эммануэль приходил и уходил, беседовал со мной и учил меня, то и дело призывал, и я неизменно подчинялась. «Месье Поль зовет мисс Люси». «Мисс Люси беседует с месье Полем» – вполне обычные известия: никому в голову не приходило их комментировать, а тем более осуждать. Никто не намекал, никто не отпускал шуток. Мадам Бек отгадала загадку, но остальные ничего не заподозрили. Мое состояние было объяснено недомоганием, головной болью, и я приняла крещение.