– Неужели вся лента моя?

– Ваша, целиком и полностью.

Месье немедленно распахнул пальто и горделиво украсил подарком грудь, стараясь оставить на виду как можно большую его часть. Ему и в голову не приходило спрятать то, что казалось красивым и вызывало восхищение. Что же касается шкатулки, то он провозгласил ее отличной бонбоньеркой. Кстати, профессор обожал конфеты, а поскольку имел обыкновение делиться тем, что любил сам, то раздавал сладости так же щедро, как книги. Забыла упомянуть, что среди оставленных домовым подарков я не раз обнаруживала в своем столе пакетики с фруктами в шоколаде. В этом отношении его вкусы оставались вполне южными и такими, какие мы называем детскими. Простой завтрак часто ограничивался булочкой, да и ту он делил с какой-нибудь малышкой из третьего отделения.

– Подарок c’est un fait accompli [278] , – заявил профессор, запахивая пальто, и больше мы этот вопрос не обсуждали.

Месье Поль просмотрел принесенные два тома и вырезал перочинным ножом несколько страниц. Он всегда сокращал книги, прежде чем передать, особенно романы: порой, когда сокращения прерывали развитие сюжета, строгость цензуры обижала, – затем встал, поднял с пола феску и вежливо пожелал доброго дня.

«Теперь мы друзья, – подумала я. – До следующей ссоры».

Возможность поссориться представилась тем же вечером, но мы впервые не использовали ее в полной мере, что удивительно.

Месье Поль в очередной раз удивил всех неожиданным появлением в час занятий. После утренней встречи мы не мечтали увидеть его вечером, однако не успели усесться под лампами и взяться за дело, как мэтр предстал собственной персоной. Признаюсь, я обрадовалась до такой степени, что даже не сдержала приветливой улыбки, а когда месье решительно направился к тому самому месту, из-за которого вчера возникло глубокое непонимание, постаралась не оставлять ему слишком много места. Он бросил ревнивый косой взгляд, проверяя, насколько далеко отодвинусь, но я этого не сделала, хотя скамья оставалась достаточно свободной. Первоначальное стремление убежать и спрятаться начало ослабевать. Став привычными, пальто и феска больше не казались неудобными и отталкивающими. Я уже не сидела возле него «asphyxiee» [279] , как он говорил: шевелилась когда хотела, при необходимости кашляла и даже зевала, когда уставала, – короче говоря, вела себя естественно, слепо полагаясь на снисходительность соседа. И правда, в этот вечер моя безрассудная смелость не получила заслуженного наказания. Месье держался терпеливо и добродушно. Глаза не метнули ни единого сурового взгляда, а губы не произнесли ни одного резкого или необдуманного слова. До конца вечера профессор ни разу ко мне не обратился, и все же я ощущала дружеское расположение. Молчание бывает разным и таит множество смыслов. Никакие слова не смогли бы передать то приятное чувство, которое внушало молчаливое, но теплое присутствие. Когда же явился поднос с едой и возникла обычная перед ужином суета, профессор поднялся и, пожелав на прощание доброй ночи и приятных снов, ушел. Должна признаться, что ночь действительно оказалась доброй, а сны приятными.

И все же не советую читателю спешить с благоприятными выводами или с поспешным милосердием предполагать, что с этого дня месье Поль изменился, превратившись в симпатичного покладистого джентльмена, и перестал метать громы и молнии. Нет. Природа наделила его непредсказуемым характером. Переутомившись, что нередко случалось, профессор становился особенно раздражительным. К тому же в жилах его текла темная настойка белладонны – эссенции зависти. Я имею в виду не мягкую зависть сердца, а гнездящееся в голове мрачное неукротимое раздражение.

Порой месье Эммануэль сидел нахмурившись, выпятив губу, и наблюдал за каким-нибудь моим занятием, не имевшим столько недостатков, сколько ему хотелось, ибо он любил, когда у меня что-то не получалось: скопление ошибок было для него таким же сладким, как горсть засахаренных орехов. В такие минуты я часто думала, что он похож на Наполеона Бонапарта. Да и сейчас так думаю. Великого императора он напоминал бесстыдным пренебрежением, великодушием и благородством. Месье Поль мог поссориться с двумя десятками ученых дам, без зазрения совести выстроить целую систему мелких препирательств и обвинений с представителями столичного светского круга, при этом ничуть не беспокоясь о потере достоинства. Он отправил бы в ссылку полсотни мадам де Сталь [280] , если бы те обидели, оскорбили, в чем-то превзошли его или просто осмелились противоречить.

Хорошо помню бурный эпизод с некой мадам Панаш – дамой, временно нанятой мадам Бек для преподавания истории. Она была умна, то есть много знала и обладала способностью представить свои знания в самом выгодном свете, к тому же отличалась бойким владением речью и безграничной уверенностью в себе. Внешность мадам Панаш вовсе не страдала от отсутствия преимуществ. Полагаю, многие назвали бы ее впечатляющей женщиной. И все же в пышных прелестях, как и в шумном демонстративном присутствии, было что-то такое, с чем тонкий, капризный вкус месье Поля смириться не мог. Отзывавшийся эхом звук трубного голоса приводил его в состояние странной тревоги. Демонстративно свободная, раскованная походка – почти танец – нередко заставляла поспешно собрать бумаги и моментально ретироваться.

Однажды он со злым умыслом решил явиться на урок новой учительницы без приглашения. Быстро, как молния, он проник в суть метода преподавания и, решив, что система далека от идеала, не затрудняя себя ни церемониями, ни вежливостью, немедленно указал на те моменты, которые определил как ошибки. Не знаю, ожидал ли профессор покорности и внимания, однако встретил яростное сопротивление, приправленное суровым выговором за бесцеремонное вмешательство.

Вместо того чтобы с достоинством удалиться, пока не поздно, месье Поль бросил перчатку, а воинственная, словно Пентесилея, мадам Панаш немедленно приняла вызов и, щелкнув пальцами перед носом обидчика, обрушила на него шквал гневных измышлений. Если месье Эммануэль считался образцом красноречия, то мадам Панаш превзошла бы любого в способности говорить без перерыва, не давая собеседнику и слова вставить. Последовало непримиримое противостояние. Вместо того чтобы посмеяться в рукав над больным честолюбием и шумной самоуверенностью соперницы, профессор всерьез ее возненавидел, почтил искренней яростью и принялся мстительно, непримиримо преследовать, отказавшись от спокойного сна, регулярного приема пищи и даже любимой сигары до тех пор, пока не выжил из школы. Да, месье Поль Эммануэль победил, однако не могу утверждать, что лавровый венок этой победы достойно украсил темные, коротко остриженные волосы. Однажды я отважилась намекнуть на сомнительное обстоятельство, и, к моему великому удивлению, он признал мою правоту, но добавил, что, столкнувшись на жизненном пути с представительницей грубого, надменного племени (а именно такой особой и была мадам Панаш), он терял контроль над собственными страстями: невыразимое и непримиримое отвращение толкало к войне до победного конца, к битве на уничтожение.

Три месяца спустя, узнав, что из-за отсутствия работы поверженная противница столкнулась с серьезными трудностями и находится на грани отчаяния, профессор забыл о недавней ненависти и, в равной степени настойчивый как в мести, так и в стремлении вершить добро, перевернул небо и землю, но нашел ей место. Мадам Панаш явилась, чтобы поблагодарить профессора, однако прежний голос (слишком громкий), прежняя манера (слишком напористая) подействовали таким образом, что уже спустя десять минут он встал, сухо поклонился и в нервном раздражении покинул комнату.