Остро ощущается отсутствие профессора, который лежит над нами, усохший от болезни; отсутствие нашего дорогого друга Джека Сьюворда, чье местонахождение остается неизвестным; и прискорбное отсутствие бедной Каролины Холмвуд.

Меланхолия окутывает нас подобием савана, хотя я очень старалась сделать день по-праздничному веселым. Джонатан, как обычно, искал утешения в бутылке. Перед обедом выпил лишнего и плохо ворочал языком, читая трапезную молитву. Я заметила, что даже пьяный он избегает смотреть на Сару-Энн.

Позднее, когда девушка ушла, а наш сын наконец поддался на уговоры лечь спать (нынче вечером в нем до боли отчетливо проступали черты прежнего Квинси), я попыталась поговорить с мужем.

– Джонатан… – начала я. – Я уже давно хочу кое-что обсудить с тобой.

– Да? – В его голосе звучали агрессивные нотки, которые я редко слышала раньше и в появлении которых виню праздничную выпивку (хотя, если честно, не ее одну).

– Дело касается бедной Каролины, – продолжила я, сделав вид, будто не заметила перемены в его тоне.

При этих словах на лице мужа промелькнуло странное облегчение.

– Да, ужасная история, конечно. Настоящая трагедия.

– Но что, если… Я хочу сказать, милый Джонатан, что, если за ней кроется нечто большее, чем кажется на первый взгляд?

– Боюсь, я тебя не понимаю.

– Симптомы… поведение Каролины… Они тебе ничего не напоминают?

Джонатан помотал головой:

– Не улавливаю, к чему ты клонишь.

– Ты знаешь, – тихо промолвила я. – Ты прекрасно знаешь, о чем я.

Его голос стал холодным.

– Бедная Каролина никогда не отличалась душевным здоровьем. Мы оба это знаем. И такого поведения, какое у нее наблюдается в последнее время, рано или поздно следовало ожидать. У некоторых людей психика ломается в раннем возрасте и уже никогда до конца не поправляется. Как ни печально, но это так.

– Но что, если… – продолжала я. – Что, если на Каролину воздействует некая внешняя сила? Которая усугубляет каждый душевный надлом? Толкает к безумию?

Последовала очень долгая пауза. Наконец Джонатан вновь заговорил – тихо, но яростно.

– Такого просто не может быть.

– Кто знает, что может быть, а что – нет, когда… – Я умолкла, не желая произносить вслух следующие слова.

– Когда – что?

– Когда в деле замешан он, – по возможности твердо закончила я.

Джонатан порывисто вскочил на ноги:

– Он мертв. Он давно мертв, вот и весь разговор. Все твои тревоги – от нервов и мнительности.

– Пожалуйста, выслушай меня, – попросила я. – В поезде на обратном пути я видела сон. Нечто большее, чем сон. Мне явилась Люси. С посланием…

Джонатан резким жестом прервал меня:

– Довольно. Довольно вздора! Не желаю больше слышать ни слова. Понятно?

Я сдалась:

– Ладно, ступай в постель. Проспись. Потом поговорим.

– Конечно поговорим. Но не об этом, – раздраженно отчеканил муж.

После чего повернулся и стремительно вышел из комнаты. Вот на такой неприятной ноте закончился наш разговор.

28 декабря. В ходе моей более чем выдающейся карьеры у меня сложилось убеждение, что я перевидал все на свете и меня уже ничем не удивить. Однако сегодня вечером выяснилось, что я глубоко заблуждался на сей счет (о чем говорю без всякого смущения).

Преступление не признает праздников. Должно быть, последние несколько дней были такими же насыщенными, как и все предшествующие, вот только я – странное дело – не могу вспомнить их в деталях: какой-то туман в памяти.

Впрочем, времени для оправданий у меня нет. Просто изложу факты, пока еще в состоянии.

Полагаю, я заснул за рабочим столом, хотя не возьму в толк, как такое могло случиться. Проснулся в сумерках, весь в холодном поту, словно мне опять кошмар привиделся. Я лежал щекой на груде бумаг, и рубашка на мне, стыдно сказать, пахла так, будто я не менял ее по меньшей мере неделю.

Голова кружилась, как после неумеренного праздничного возлияния, хотя никакой попойки я не помнил. Кожа зудела и казалась липкой на ощупь.