Пока Стерн размышляет, Донателла пристально наблюдает за выражением его лица.

– Я должен обсудить с Лепом один вопрос, – говорит наконец старый адвокат. – Это необходимо лично для меня. Я не собираюсь обсуждать с ним улики против Кирила – базу данных и прочее. Ничего подобного. Но мне нужно, чтобы мы с ним поговорили лично и наедине. Я требую этого – при всем уважении. Мне бы очень не хотелось отправлять к нему домой представителей полиции округа Гринвуд. Он поймет, что я имею в виду.

Стерн делает небольшую паузу и, видя, как в темных глазах Донателлы появляется настороженность, а затем и явная тревога, опережает ее фразой:

– Пожалуйста, не спрашивайте ничего.

– Сэнди, но вы обещаете, что это не навредит Лепу?

Ответить на этот вопрос Стерну нелегко.

– Мне очень жаль, Донателла, но, боюсь, я могу пообещать лишь одно: если он со мной не встретится, то проблем у него станет во много раз больше. Разумеется, если мы с ним поговорим, я приму во внимание, что он сын моего близкого друга, отношения с которым я очень ценю. – С этими словами Стерн протягивает руку и накрывает ею ладонь Донателлы жестом, который можно, пожалуй, назвать ободряющим. – Но если Леп будет меня избегать или попытается скрыть от меня правду, я сделаю то, чего он боится.

Донателла едва заметно кивает и переводит взгляд на стоящий в центре стола тяжелый серебряный подсвечник с зажженными свечами.

– А теперь я хочу задать вопрос вам, Донателла, – продолжает Стерн. – Я понимаю, что вы рекомендовали Кирилу нанять меня, поскольку думали, что я вряд ли стану советовать ему подставить его сына – ведь я знал Лепа еще ребенком. Но это не вполне объясняет готовность Кирила рисковать своей свободой – тем более что ему в том числе было предъявлено и обвинение в убийстве, и он знал, что по этому пункту он точно ни в чем не виноват. Меня это удивляет еще и потому, что раньше он не демонстрировал готовности сдерживать себя ради Лепа.

– Ах вот вы о чем, Сэнди. Ну тут все просто, – говорит Донателла.

Стерн, однако, ждет объяснений. Его собеседница снова берет в руку ложку и внимательно ее разглядывает, вертя ее в пальцах с узловатыми подагрическими суставами. На ее губах появляется улыбка – похоже, это один из тех редких моментов, когда она по-настоящему довольна собой. Температура воздуха в доме поднимается. Из-за шелеста отопительной системы Стерну становится трудно слышать слова Донателлы, которая теперь говорит почти шепотом. Адвокату приходится наклониться к ней поближе.

– Я сказала Кирилу, что если он попробует взвалить часть вины на Лепа, то я буду на стороне сына – даже если это будет означать, что мне придется свидетельствовать против мужа. Закон? Ну я в этом ничего не понимаю. Но Леп, скажу честно, Сэнди, заслужил возможность отомстить отцу.

Разумеется, это была месть и за мать тоже, которую Кирил планировал бросить в одиночестве на старости лет. Стерн раньше не понимал эту часть мотивации Лепа – в отличие от Донателлы, которая в свое время уловила ее мгновенно.

– Что бы Леп ни сказал, что бы ни «повесил» на отца, чтобы избежать ответственности, я бы под присягой подтвердила, что он говорит правду, и заявила бы, что Кирил сам признался мне во всем. Возможно, какой-нибудь блестящий юрист смог бы найти нестыковки в позиции обвинения и умудрился добиться того, чтобы Кирил остался на свободе. Но я не могла допустить, чтобы он выбрался из этой истории за счет Лепа.

Все на самом деле просто, как и сказала Донателла, – правда, это еще больше приоткрывает мрачную правду о ее браке с Кирилом.

Уже стоя у дверей, Стерн обнимает хозяйку. Вполне естественно, что он в его возрасте, прощаясь с близкими друзьями и знакомыми, задумывается о том, увидится ли он с ними когда-нибудь еще. Но в данном случае он точно знает: слишком уж многим невзгодам и неприятностям в жизни Донателлы он был свидетелем, чтобы она когда-нибудь еще захотела с ним встретиться. Когда дверь открывается, он подносит ее руку к губам, после чего решительно говорит:

– Прощайте, дорогая Донателла.

Вечером следующего дня Стерн и Пинки, вернувшиеся из офиса, собираются усесться за стол и отужинать супом, когда звонит дверной звонок. Пинки идет открывать. Стерн слышит голос Лепа Пафко и встает как раз в тот момент, когда Пинки распахивает вторую, застекленную дверь и впускает сына Кирила в дом. На голове у него капюшон парки, края которого отделаны синтетическим мехом. Пинки, не произнося ни слова, ударяет одним указательным пальцем по другому, словно чиркает спичкой о коробок. Жест выглядит смешно, но Леп останавливается как вкопанный, наткнувшись на свирепый взгляд, которым буквально сверлит его Пинки. Стерн движением головы дает внучке понять, что ей лучше уйти, и Пинки исчезает, так ничего и не сказав.