Вольтер жил на широкую ногу, любил роскошь, и страсть к богатству равнялась в нем его самолюбию. Кроме доходов за свои сочинения, кроме подарков и пенсий от своих коронованных и вельможных друзей, у него были постоянно и другие источники обогащения с его имений, от банковых и торговых спекуляций, которыми он занимался всю жизнь и по поводу которых входил в связи с лицами самой сомнительной честности. "Во Франции, писал он,-- необходимо быть или молотом или наковальней; я родился, чтобы быть молотом", т. е. наживаться посредством разных спекуляций и жить роскошно, "как генеральный откупщик". Нужно, впрочем, заметить, что Вольтер был щедр, помогал друзьям, заботился о своих арендаторах и в последние годы жизни не брал за свои сочинения денег, раздавая их все актерам, книгопродавцам и нуждавшимся молодым писателям (Str., 28,41,54,320).

Самолюбие Вольтера и его страсть к наживе были причиною того всесветного скандала, которым окончились его дружественные отношения к Фридриху Великому.

Фридрих, преклонявшийся перед гением Вольтера, пригласил его в Берлин, дал ему орден, звание камер-юнкера, готовое содержание и 20000 ливров ежегодного жалованья. При дворе короля-философа Вольтер продолжал заниматься литературой с Фридрихом и поправлял его по-французски писанные сочинения. Но могли ли ужиться между собою два таких желчных характера, два злейших языка тогдашней Европы! Началось с маленьких неудовольствий, колкостей, сплетен. Однажды, например, Вольтер, говоря с одним генералом о поправке французского слога Фридриховых сочинений, назвал свое занятие "стиркою грязного королевского белья", что не замедлило дойти до ушей самого короля. Ссора Вольтера с известным ученым Мопертюи, которого Фридрих сделал президентом Берлинской академии, довела дело почти до явного разрыва между королем и его другом. Вольтер написал злую сатиру на Мопертюи и обманом выпросил у Фридриха дозволение напечатать ее, давая которое, король воображал, что он разрешает печатание защиты Болингброка от нападений ортодоксов. Этот обман возмутил Фридриха, не менее возмутило его деспотическую душу и то обстоятельство, что Вольтер осмелился издеваться, как над дураком, над тем человеком, которого его величество считал замечательным ученым и сделал президентом академии. Сатира была конфискована и в присутствии Вольтера сожжена в королевском кабинете. Но тотчас же сатира эта вышла за границей и начала сильно распространяться в Берлине. Король-философ окончательно озлился и унизился до того, что велел публично сжечь ее рукою палача. Последовал явный разрыв с Вольтером, неизбежный тем более, что незадолго перед этим Вольтер сильно вооружил против себя короля своим скандальным процессом с евреем Гиршем, причем он, "апостол гуманности", был уличен в противузаконных финансовых спекуляциях и обвинялся в подмене бриллиантов и в подделке векселя!.. Вольтер настойчиво просил короля об отставке; Фридрих соглашался, но с тем, чтобы Вольтер предварительно возвратил ему орден, камергерский ключ и том фридриховских стихотворений, которые он боялся оставлять в руках мстительного писателя, так как последний, выехав из Пруссии, мог перессорить Фридриха почти со всеми дворами посредством обнародования этих стихотворений, в которых прусский король не щадил своих коронованных "братьев" с их камарильями. Вольтер обещал возвратить все это после своей поездки на воды, после которой он заедет в Берлин и затем уже отправится во Францию. Король отпускает его на воды, но Вольтер, вместо того, едет во Францию, распространив в Берлине смешные пародии на королевские стихотворения и напечатав в одной лейпцигской газете пасквиль на Мопертюи. По приказу Фридриха, Вольтера задержали во Франкфурте, отобрали у него камергерский ключ и орден, взяв с него честное слово о невыезде до прибытия во Франкфурт тюка, в котором были уложены королевские стихотворения. Тюк прибыл, но задержавший Вольтера прусский резидент Фрейтаг по какому-то недоразумению медлил раскупорить его и отпустить Вольтера; Вольтер бежал, его поймали и вернули. Он пробыл таким образом во Франкфурте почти под арестом 28 дней. Он поднял гвалт на всю Европу и изобразил всю эту историю в таком преувеличенном виде, в каком только мог, умалчивая обо всех обстоятельствах, говоривших в пользу Фридриха или бросавших неблаговидный свет на его собственную репутацию. Впоследствии Вольтер помирился с королем и хотел даже снова переселиться в Берлин, но Фридрих отвечал: "...избави меня Боже от него; его приятно читать, но опасно быть знакомым с ним" (Str., 140, 151-180, 184).

Вслед за этим скандалом Вольтер поселился в Швейцарии, в Фернейском замке, и зажил здесь пышно и независимо, как король. Этот многолетний период почти безвыездной фернейской жизни был самою блестящею эпохою деятельности Вольтера. Он царил над умами Европы и считал между своими последователями более двадцати коронованных лиц. С неутомимою зоркостью следил он из своего уединения за ходом европейской жизни, пользуясь всяким случаем, каждым замечательным событием, чтобы хлестнуть врагов свободы и разума своим сатирическим бичом и огласить Европу своим знаменитым кликом -- "душите гадину" (ecrasez l'infame)! "Религиозное преследование,-- скажем словами Маколэ,-- судебная пытка, произвольное заточение, бесполезное умножение уголовных наказаний, медленность и придирки судов, притеснения откупщиков податей, рабство были постоянными предметами живой сатиры и красноречивых статей Вольтера. Когда в Тулузе был колесован невинный, когда юноша, виновный только в нескромности, был обезглавлен в Абевиле, когда храброго офицера, угнетенного общественною несправедливостью, влекли с заклепанным ртом к месту казни на Гревскую площадь, из Фернея раздавался тотчас же голос, который слышался от Москвы до Кадикса и предавал тупоумных судей общему презрению и ненависти всей Европы". Особенную популярность между всеми классами европейского населения заслужил Вольтер благодаря своему влиянию на процесс Каласа. В Тулузе жило одно почтенное протестантское семейство Калас. Старший сын был найден убитым в доме отца, которого совершенно несправедливо обвинили и казнили в 1762 году за то, что он будто бы умертвил сына, желая воспрепятствовать его переходу в католичество. Вольтер принял это дело так близко к сердцу, что в продолжение целых трех лет занимался почти исключительно им и "улыбка не появлялась на губах его". Он пишет "трактат о веротерпимости по поводу смерти Жана Каласа", рассылает во все концы сотни писем, ведет переговоры с лучшими адвокатами, собирает деньги в пользу обнищавшей семьи казненного,-- и наконец достигает цели: верховный Парижский суд оправдывает казненного и его семейство, а король декретирует в пользу последнего 36000 ливров.

Несколько таких подвигов доставили Вольтеру завидное имя благодетеля и защитника угнетенных. Большая слава, большая популярность, чем какими он пользовался в последние годы своей жизни, кажется, невозможны для человека. Он был идолом Европы. И когда незадолго до своей смерти он посетил Париж, то все столичное население встретило знаменитого старика с таким взрывом энтузиазма, выказало к нему столько любви и уважения, почтило его такими овациями, что человеческому самолюбию ничего не оставалось желать более.

Между тем духовенство употребляло все усилия, чтобы запугать правительство Вольтером и снова изгнать его из Парижа. Но теперь это не удалось, как не удалась и последняя попытка клерикальной мести, состоявшая в запрещении хоронить Вольтера. Даже мертвый, Вольтер сыграл с духовенством штуку и был тайно погребен одним аббатом. Его гроб вместе с гробом Руссо, по декрету национального собрания в 1791 году, был перенесен в Пантеон. При реставрации, превратившей Пантеон в церковь, гроба этих двух нечестивцев перенесены под своды паперти. В июльскую революцию их опять поставили на старое место. Вскоре открылось, что патеры уничтожили самые кости Вольтера посредством извести. Как бы дорого дали они, чтобы уничтожить и дух его, чтобы заглушить неумолкающее эхо его клика: "душите гадину"!..

II

Вольтер, как писатель, во многих отношениях уже давным-давно устарел. Достаточно сказать, например, что он не понимал и не любил Шекспира, называя его "пьяным дикарем"8. Его литературные приемы часто поражают своею неестественностью, особенно в диалогах, в которых действуют и беседуют не живые люди, а марионетки, одушевленные автором. Но при всех своих литературных недостатках, Вольтер стал чрезвычайно высоко одним уже тем, что решительно отверг старую эстетическую теорию искусства для искусства, направив литературу на служение общественной пользе. Сознанием этой утилитарной цели проникнуты все его произведения.

Основные философские воззрения Вольтера не имеют почти ничего оригинального и не составляют целостной и последовательной системы. Мы не будем касаться их, а упомянем только, что Вольтер был таким ярым врагом атеизма, таким ревностным проповедником правосудного Бога и естественной религии, что тогдашние неверы называли его ханжой и святошей. "Если бы даже Бога не было, то нужно было бы изобрести его,-- писал он.-- Атеизм -- бессмыслица, приносящая великий вред обществу. Атеист, уверенный в безнаказанности, будет дураком, если не убьет вас, чтобы завладеть вашими деньгами. Атеизм разрушил бы все общественные связи; преступления наводнили бы землю, а низшие классы превратились бы в орду разбойников... Что обуздывало бы тогда царей и вельмож в их мстительности, в их честолюбии, которым они приносят в жертву все? Царь-атеист более опасен, чем фанатический Равальяк. В XVI веке атеисты сильно плодились в Италии, и что же вышло из этого? Отравить человека считалось делом столь же обыкновенным, как угостить его ужином; вонзить кинжал в сердце своего друга -- все равно что заключить его в свои объятия..." Изображая пагубные следствия атеизма в своей "Истории Женни", Вольтер выставляет безбожника Биртона таким легкомысленным глупцом и развратником, обрисовывает его такими грубыми красками и с такими суздальскими литературными приемами, что эту повесть можно поставить наряду с "Асмодеем" г. Аскоченского9. Безнравственность и глупость Биртона простираются до того, что он "защищает даже людоедство!.. Поражая таким образом атеизм, Вольтер проповедует рационалистическую религию деизма,-- веру в правосудного Бога, общего отца всех людей, награждающего добродетель и наказывающего порок" (Laur., XII, 446-465; Ром. и пов. Вольтера, 545 и др.).

Догматы, теологические препирательства и фанатизм служат, по его мнению, главною причиною религиозных гонений, междоусобиц, войн, клерикального террора. В спорах ариан и донатистов, в крестовых походах, в войнах альбигойской, гусситской10, протестантской, при миссионерских подвигах испанцев в Америке, католиков в Германии, при инквизиционных преследованиях еретиков погибли десятки миллионов людей во имя Бога любви и мира. Католицизм, лютеранство, все секты, магометанство и все другие религии, считающие себя откровенными, не свободны от этих кровавых междоусобиц, от этих раздоров из-за предметов совершенно непостижимых, от этих преследований иноверцев и истребления их огнем и мечом (Str. 273, 278; Laur., XII, 434). Фанатизм и суеверие народных масс поддерживаются клерикальной партией и в особенности иезуитами, "этими солдатами в рясах, шпионами всех дворов и изменниками всех отечеств". Кто знает, каким сильным влиянием пользовалась корпорация иезуитов в политической сфере, посредством воспитания аристократов и принцев, в сфере религиозной, посредством миссий и невидимого, но всюду проникавшего надзора над семейной и общественной совестью, тому будут понятны глубокие антипатии Вольтера к обществу Лойолы и разоблачения его этой "великой опоры" католичества. (Laur., XII, 427, 429; Str., 391). Пороки иезуитов, их козни, их нелепые измышления и обманы служили главными сюжетами злой сатиры Вольтера. Фанатизм, суеверие и клерикальный деспотизм были для него тем чудовищем, о котором он никогда не забывал, постоянно повторяя и в своих разговорах, и в своих письмах, и в своих сочинениях: "ecrasez l'infame!" Проповедуя деизм и относясь совершенно отрицательно не только к католичеству; но и ко всем клерикальным учреждениям, Вольтер, однако ж, не питал к ним такой радикальной злобы, как некоторые из его современников. У него были в виду чисто практические цели -- уничтожить преобладающее влияние духовенства и очистить верования масс от всего, что порождает между ними фанатизм, братоубийственную вражду и слепое раболепие перед авторитетом традиции. Он стремился не к разрушению, а к реформе. "Философы,-- пишет он,-- не разрушат веры, но благодаря им религия сделается более гуманною, а общество -- менее грубым". Он сознавал и то, что невозможно ниспровергнуть "существующую католическую иерархию, потому что в ней нуждается народ, что невозможно уничтожить господствующей секты, но можно сделать ее менее сильною, менее опасною и более рациональною". Для того чтобы обуздать и обессилить "infame", Вольтер указывал на два средства -- на светскую власть, которая должна в собственных своих интересах поддерживать философов в их борьбе с клерикалами, и на образование народа, который, благодаря своему суеверию и невежеству, окован, по-видимому, вечными цепями (Str., 238; Laur., XII, 437, XIII, 476). Впрочем, о просвещении народной массы аристократ Вольтер заботился мало. "Мы должны быть довольны,-- пишет он Д'Аламберу,-- тем презрением, в каком находится "гадина" у всех порядочных людей Европы. Вот все, чего хотелось и что было нужно. Ведь мы не имели претензии просвещать сапожников и горничных". "Дело не в том, чтобы помешать нашим лакеям слушать мессу или проповедь, но в том, чтобы освободить отцов семейств от тирании обманщиков и распространить дух терпимости". "Скоро у нас будет новое небо и новая земля, но только для порядочных людей (honnetes gens); что же касается сволочи (canaille), то она вовсе не нуждается в них". Впрочем, Вольтер, презиравший "подлый народ, который поддерживал l'infame, ославленную и отвергнутую всеми порядочными людьми, вовсе не отрицал у него способности к умственному развитию в будущем и к постепенному освобождению от клерикальной тирании" (Str., 326; Laur., XII. 458, 459).