Чезаре извлек одного из близнецов из-под стола и посадил себе на колени. Это был Антонио, более предприимчивый из двоих, и он сразу же с ликующим воплем потянулся своими пухлыми ручками к лицу Чезаре. Подросток улыбнулся карапузу. Антонио, как и другие малыши, приходился ему сводным братом. От первого брака у Паоло остался только Чезаре. Мать Чезаре умерла, когда он был совсем еще ребенком, и десять лет назад Паоло женился на Терезе. Второй близнец, Арсенио, громко захныкал, убедившись, что ему не удается выбраться из угла, в который он каким-то образом ухитрился забраться. Тереза наклонилась, чтобы вытащить его, но это вызвало живейшее возмущение одной из девочек, как раз в этот момент тянувшейся ручками к маме. Через пару мгновений уже всё младшее поколение семьи вопило, стараясь перекричать друг друга. В подобных ситуациях Чезаре обычно старался как можно быстрее сбежать в конюшни.

Аурелио повернул голову в сторону источника звуков.

— Сыграть? Может быть, это успокоит детей? — спросил он. Не дожидаясь ответа, Рафаэлла принесла арфу, и вскоре звук ее струн заполнил кухню, не оставляя места для тоски и печали. Близнецы сидели на коленях у Паоло, широко раскрыв глаза и посасывая засунутые в рот пальцы, а девочки перестали плакать и, удобно пристроившись к Чезаре, Лючиано и Детриджу, молча накручивали на пальцы свои волосы. Тереза и Рафаэлла заканчивали ставить завтрак на стол. В доме конюшего Овна воцарились мир и спокойствие.

Джорджия услышала арфу сразу же, как только перенеслась на сеновал. Последними звуками, которые она слышала, засыпая в Лондоне, был излюбленный Расселом гром ударников и электрогитар. Не то, чтобы Джорджия так уж не переносила подобную музыку, но она знала, что Рассел, слушая ее, получает дополнительное удовольствие от сознания того, что не дает уснуть сводной сестре. Аурелио же, как она поняла, услышав первые же звуки арфы, играл из любви и одной только любви к музыке.

Тихонько проскользнув в дверь кухни, Джорджия увидела, что все малыши словно бы полудремлют. Чезаре улыбнулся поверх взъерошенной головки маленькой Эмилии, и Джорджия тоже улыбнулась в ответ. Вот это действительно настоящая семья, подумала Джорджия и увидела, как ее полная легкой грусти мысль словно бы отразилась в глазах Лючиано, погладившего кудри пухленькой Марты. То же выражение появилось и на лице доктора Детриджа, державшего на своих руках Стеллу. И Джорджия снова подумала о том, узнает ли она когда-нибудь, что же случилось с каждым из них и что они утратили, навсегда оставшись в Талии.

Музыка умолкла, чары рассеялись, но плача словно бы никогда и не было. Паоло увидел Джорджию и, прихватив обоих близнецов под мышки, встал, чтобы поставить ей тарелку и чашку.

— Доброе утро, — сказал Аурелио, глядя куда-то в пустоту рядом с тем местом, где села Джорджия. Трудно было представить, что он не может видеть ее, что его такие ясные, темно-синие глаза не шлют сознанию никаких образов.

— Хорошо выспались? — спросила Джорджия.

— Великолепно, — ответил Аурелио. — Я всегда сплю отлично, когда ничто не отделяет меня от луны и звезд. А как спалось вам?

«Интересно, — подумала Джорджия, — знает ли он о том, что на сеновал она взбиралась для того, чтобы вернуться в свой, чужой для Аурелио мир. О Странниках ему, похоже, было кое-что известно, но понял бы он, что и Джорджия принадлежит к ним, если бы не ее вчерашняя оплошность? И знает ли он, что, помимо нее, в комнате сейчас находятся еще три Странника.»

— Так себе, — ответила она честно.

Вскоре близнецы уснули на коленях Паоло, а девочек давно уже успокоили музыка и вкусная еда на столе. Остальные завтракали, сохраняя дружелюбное молчание. Джорджия размышляла о том, не растолстеет ли она, уминая булочки и джем сразу же после ужина в своем собственном мире. Тереза готовила значительно лучше, чем Мора. Поданная ею совсем простая домашняя пища была свежей и на редкость вкусной. Джорджия накануне вела сама с собой долгие жаркие дебаты насчет того, стоит ли в эту ночь совершать новый переход из мира в мир — в понедельник ведь отоспаться ей не удастся. Но ее тянуло в Ремору. Простая, такая счастливая семейная жизнь конюшего, лошади и возможность в любой момент проехаться верхом, крепнущая дружба с Чезаре и еще один случай снова увидеть Люсьена — нет, устоять было просто невозможно. Школа как-нибудь перебьется.

Повелительный стук в дверь нарушил царившую в кухне идиллию. Положив близнецов в их колыбельку, Паоло подошел к двери и отворил ее. У порога стоял герцог Джильи. Его сопровождали Гаэтано и Фалько, а за ними виднелась остановившаяся во дворе большая карета с изображенным на ней гербом ди Кимичи.

— Приветствую, Саріtапо, — сказал Никколо, пользуясь званием, на которое, строго говоря, Паоло имел право только в течение недели Звездных Скачек. Это было знаком большой благосклонности. Похоже, что герцог был в прекрасном расположении духа. — Равно как и прекрасную хозяйку дома, — добавил Никколо, посылая воздушный поцелуй в сторону Терезы.

— Тысяча извинений за то, что я вновь столь неожиданно появляюсь у вас, но сыновья рассказали мне о ваших гостях, и я не мог упустить возможность самому их увидеть.

Взгляд герцога обежал собравшихся за столом. Кто из них Дзинти, можно было без труда догадаться по экзотичным, ярких расцветок одеждам. На Джорджию Никколо не обратил никакого внимания, приняв ее за еще одну представительницу семейства Паоло. Зато разобраться, куда следует отнести Лючиано и Детриджа, оказалось сложнее. Судя по их одежде, к конюшням они не могли иметь отношения.

— Позвольте представить наших гостей, — заговорил Паоло. — Вас, несомненно, привлекла музыка Дзинти, или манушей, как они предпочитают себя называть — Рафаэллы и Аурелио Вивоиде.

Мануши поднялись, почтительно приветствуя герцога. Дружелюбным жестом Никколо попросил их сесть.

— А это два других наших почтенных гостя из Беллеции, — спокойно продолжил Паоло. — Доктор Гульельмо Кринаморте и его сын Лючиано.

Последовали новые поклоны, а затем герцог представил собравшимся своих сыновей. Ум Никколо лихорадочно работал, стараясь понять, каким образом эти два беллецианца сочетаются с конюшнями Овна. Имена их не были знакомы герцогу, и всё же что-то в этих людях затрагивало какие-то дальние уголки его памяти. Как не раз случалось и прежде, герцог чувствовал, что в Овне происходит нечто, о чем ему следовало бы знать.