Единственными женщинами, с которыми он теперь встречался, были его двоюродные сестры и племянницы — немногочисленные, поскольку семейство ди Кимичи состояло преимущественно из мужчин. В этой связи Фердинандо беспокоил только вопрос о наследовании. Его средний племянник Карло будет принцем Реморы, но кто после него, Фердинандо, станет Папой? Было невыносимо тяжело думать о том, что на этом месте может оказаться кто-то, не принадлежащий к их семейству. Фердинандо надеялся, что визит младшего племянника, Гаэтано, свидетельствует о пробудившемся в нем интересе к церкви, но пока что юноша выглядел хмурым и, судя по всему в папском дворце чувствовал себя не слишком уютно.

Всё это вызывало у Фердинандо ощущение легкого недовольства собой. По большей части ему удавалось не думать о том, что он является всего лишь номинальным владыкой, марионеткой в руках более умного и более безжалостного старшего брата. Конечно, именно Никколо подал в свое время мысль о том, что Фердинандо следует стать служителем церкви, и деньги Никколо обеспечили Фердинандо быстрое восхождение к сану кардинала, а затем и Папы. Фердинандо смущало воспоминание о том, в насколько удобное для него время скончался его предшественник, Папа Август II. Тот, правда, был уже стариком, и Фердинандо быстро перестал думать об этом.

Быть властелином крупнейшего города страны и главой ее церкви означало комфорт, даже роскошь, и почтение — внешнее, по крайней мере. Прохожие падали на колени, когда Фердинандо проходил мимо них по улицам города. Забыть о том, что он мало чем напоминает Пап времен расцвета Ремской империи, Фердинандо, однако, не мог. И чистый взгляд юного Гаэтано вновь и вновь напоминал ему об этом.

— Обед подан, ваше святейшество, — объявил слуга.

Фердинандо тяжело поднялся и прошествовал к обеденному столу. Глаза его заблестели при виде серебряных бокалов, расставленных на столе, залитом светом такого множества свечей, словно это был алтарь Дуомо, главного собора Реморы. За покрытым белоснежной скатертью столом должны были сидеть только он сам, Никколо и Гаэтано, но вокруг стояло не меньше дюжины слуг, готовых исполнить каждое их пожелание.

После короткой благодарственной молитвы, прочтенной на талике, древнем языке Реморы и всей Талии, они приступили к трапезе. Фердинандо ел медленно, со вкусом, смакуя каждое старательно приготовленное блюдо. Никколо ел мало, но много пил. Гаэтано поглощал всё поставленное перед ним с максимально совместимой с правилами хорошего тона скоростью. Можно было подумать, что день он провел за тяжкой работой в поле, а не бесцельно бродил по дворцу, с тоской думая о своих друзьях и любимых книгах.

— Как у тебя прошел день, брат? — поинтересовался Фердинандо.

— Не без пользы, — ответил Никколо. — Повидал твоего красавца Бенвенуто, навестил мою Зарину, а потом побывал еще и в конюшнях Овна.

Фердинандо приподнял бровь.

— И кого они выставят в этом году?

— Отличного гнедого мерина по кличке Архангел, — ответил Никколо. — Крепкий и резвый скакун. Я бы сказал, что у них неплохие шансы.

Гаэтано фыркнул, тут же притворившись, что нечаянно поперхнулся вином.

— Тебе следовало бы пойти со мной, Гаэтано, — спокойно проговорил его отец. — Получил бы немалое удовольствие.

Гаэтано, действительно, любил лошадей и был одним из лучших в семействе наездников. Может быть, сделало свое дело выпитое вино, но юноша почувствовал, что его недовольство отцом и Реморой как-то пошло на убыль.

— Надо было бы, наверное, — ответил он. — Вы и остальные конюшни намерены посетить? Завтра я с радостью сопровождал бы вас.

— Да, вероятно, я так и сделаю, — сказал Никколо, еще минуту назад вовсе не думавший об этом. — Не повредит взглянуть на соперников. К тому же мы ведь не хотим, чтобы другие округа почувствовали себя обойденными, верно ведь?

Когда они вышли на улицы Реморы, у Джорджии буквально отвисла челюсть. Одно дело услышать от Паоло, что у них сейчас шестнадцатое столетие, и совсем другое — оказаться в городе с улицами, мощенными булыжником, городе, где нет автомобилей, а дома стоят так близко друг от друга, что бельевые веревки натягивают поперек улиц, а кошки перепрыгивают с крыши на крышу.

Повсюду в той части города, которая, как сказано было Джорджии, именовалась округом Овна, можно было увидеть изображения и символы этого животного. На каждом перекрестке были статуи, изображавшие Овна с его изогнутыми рогами, некоторые дома были украшены красно-желтыми флагами с изображением Овна, вставшего на дыбы и увенчанного серебряной короной, а чуть ли не через каждые несколько шагов в стены были вделаны небольшие кольца опять-таки в форме вздыбившегося Овна.

— Что это? — указав на одно из них, спросила Джорджия.

— Коновязи, — ответил Чезаре. — А ты посмотри-ка наверх!

Джорджия подняла глаза и футах в тридцати от земли увидела еще несколько подобных колец.

— Это для крылатых лошадей, — прошептал Чезаре. — Так во всех округах заведено. На всякий случай.

Он вывел Джорджию на небольшую площадь. С севера она замыкалась внушительного вида храмом, а в ее центре располагался фонтан. Яркие солнечные лучи, падая на воду, превращали его в подобие сверкающего веера. Поток воды извергался из уст гигантского Овна с отделанными серебром рогами. Серебряными были и трезубцы окружавших бассейн тритонов.