– И почему Дюку за это ничего не было?

Я тихо хмыкаю.

– Парень, никому из нас тут ничего не бывает. Наши предки купаются в деньгах.

– Дюк безжалостен, – мрачно говорит Фенн. – Он может серьезно тебя отделать.

– Тот парень с внутренним кровотечением выжил? – спрашивает Эр Джей.

Фенн хмурится.

– Еле-еле.

Эр Джей думает несколько секунд. Затем:

– Все еще не волнует.

Самоуверенность это или же недальновидность, но Эр Джей недооценивает и способности Дюка, и его власть над школой. Дюк, может, и тупой как пробка, но он компенсирует это отменной жестокостью.

И все же есть в упрямстве Эр Джея что-то вдохновляющее. Мне нравится его абсолютный пофигизм. Друзьями бы я нас, конечно, не назвал, – его категорический отказ от социализации этому немного препятствует, – но он мне нравится. Он непредсказуемый, а это всегда весело.

После обеда Эр Джей подсаживается ко мне на английском.

– Привет, – бурчит он.

– Привет. Ты читал?

Он пожимает плечами и достает из сумки «В дороге», в то время как мистер Гудвин начинает сегодняшнее обсуждение. Судя по всему, наш учитель не брился с утра понедельника, немного разбавив свой образ Хорошего Мальчика. Мне кажется, он вырос где-то в холодных краях. На ферме с коровами и козами, которым он при рождении давал имена. Вскормленный молоком выходец с Запада, которого большой город заманил своими обещаниями о Восточном побережье, только чтобы в итоге забросить в наше захолустье.

– Мистер Кент.

Я поднимаю голову.

– А?

Мистер Гудвин сидит на краю стола в клетчатой рубашке из Banana Republic, закатанные рукава которой обнажают загорелые, сильные руки. Его проницательные зеленые глаза смотрят на меня в ожидании ответа.

– Простите, я прослушал.

Он показывает мне свой зачитанный экземпляр книги.

– Печаль и тоска.

– Ага, знакомо.

Вспышки смеха никак не ослабляют его раздражение.

– В тексте, мистер Кент. «В дороге».

– Точно. Это там, где Мэрилу дрочит двум парням в машине.

– Я замечаю закономерность, мистер Кент.

– Нет, это я замечаю закономерность, – отбиваю я. – Мы хоть что-нибудь будем в этом семестре читать без детальных сексуальных сцен?

Мистер Гудвин старается казаться безразличным каждый раз, когда я поднимаю тему секса, но я чувствую, что внутри него растет беспокойство. Все же я явно его цепляю, потому что он мог бы в любой момент меня заткнуть, но не делает этого. Я, может, и не самый внимательный ученик, но все-таки вполне себе человек, и я знаю, как выглядит сексуальное влечение, когда оно смотрит на меня с другого конца бара глазами мужчины, нервно теребящего в кармане обручальное кольцо. Играет ли мистер Гудвин за эту команду, хотя бы периодически?

Я бы поставил на это деньги.

– Вы, без сомнения, видели экранизацию. Не смею надеяться, что вы еще и читали оригинал, – говорит он, садясь за стол.

– К сожалению, не могу. Я поклялся.

Как бы он ни боролся с улыбкой, она все равно показывается в уголках его губ.

– Да что вы?

– Как белый мужчина с привилегиями, я социально обязан проводить деколонизацию своей книжной полки. На этот год я уже закрыл квоту мертвых белых мужиков.

– Понимаю. – Он звучит так, будто его это немного забавляет, скорее всего, чисто потому, что такой отмазки он еще не слышал, открывая книгу и начиная писать на доске. – Тогда сделайте одолжение своим одноклассникам и слушайте молча.

Я слежу за движениями его руки, а потом опускаю глаза на его задницу. В моей голове проносится множество мыслей, и среди них ни одной уважительной. Хотел бы я знать, что кроется под его рубашкой и брюками. Готов спорить, он один из тех красавчиков с четким прессом и членом в двадцать пять сантиметров. Чувствительный, растрепанный и с огромным стояком.

Он разворачивается лицом к классу и наши глаза на секунду встречаются. Такой мимолетный взгляд, а сколько возможностей. Кажется, я зря посчитал этот месяц пустой тратой времени. Сайлас был прав, это стоило того, чтобы вылезти из кровати.

Учительский состав Сендовера обновился и в других отношениях. Я по приколу записался в класс ИЗО, решив, что акварель и глина будут самыми простыми дорогами к хорошей оценке. Но близорукая и наполовину глухая старуха, преподававшая его предыдущие лет тридцать, то ли наконец ушла на пенсию, то ли померла. Вместо нее они заманили к нам молодую рыженькую телочку с такими сиськами, что на них можно было напороться глазом. На прошлом занятии на ней был оливковый комбинезон с обтягивающей майкой, что едва сдерживала ее острые соски. Сегодня на ней тонкое белое платье, которое под правильным вечерним освещением совершенно не скрывает ее розовую и покрытую веснушками кожу.

– Рада всех вас снова видеть, – говорит она, когда все садятся. – Я все еще запоминаю ваши имена, так что, если вы забыли мое… – Она снова пишет свое имя на доске, поверх размытого пятна, оставшегося с прошлого раза. Для учительницы искусств у нее кошмарно неразборчивый почерк. – У меня нет предпочтений, можете звать меня Гвен, миссис Гуд, миссис Гудвин, как вам больше нравится. И пожалуйста, скажите мне, если хотите, чтобы я называла вас по прозвищу вместо вашего имени.

Гвен Гудвин. На секунду я думаю, что неправильно ее расслышал. Я щурюсь на доску, снова пытаясь разобрать буквы. Я думал, в прошлый раз она представилась как Гвендолин, но, опять же, я был тогда укурен. Легко ошибиться.