— Ну хоть примерно. О чём там говорит эта тётка?

— Документ какой-то вслух зачитывает.

Вернувшись на кухню к изрядно пьяному Академику, Олег сел за стол напротив него. Тот усердно пытался, заплетаясь, объяснить старушке про культурные растения.

— Слушай, друг. А ты чужие языки понимать можешь?

— Да. Патом, блин, — он небрежно отмахнулся и вернулся к своей лекции. — Вот всё тут хоть засади, а вырастет всё равно вот столько. Это природа! — он указал пальцем в верх. — Понимать надо. Понимаешь?

— Академик, — перебил его Бурый, наливая последний алкоголь в кружки. — А немецкий понимаешь?

— Двитнадцать, — он повернулся к Олегу, пытаясь сфокусировать свой взгляд на собеседнике. — Двивитнадцать. Их. Ясно?

— Что двенадцать? — не понял тот.

— Нет. Двинитнадцать. Знаю я. Их. — он, не найдя понимания в глазах Бурого, решил сказать иначе. — Двасать. И просо один забы-Ыл сосем. А чё, к нам Интурисыты пришли? Ооооо! Это пойдём тогда. Говорить буду йа, сам. Чё ани хатят? Стреляют по нам?!

— Олег Вячеславович, зачем вы это ему-то? — уже присутствующая тут Надя увидела, как он расправляет проводки наушников плейера. — Он же…

— Он уже, — усмехнувшись, Бурый сунул тому в ухо наушник и включил воспроизведение. — Он сейчас хорош уже, завтра просто ничего не сможет вспомнить.

— Ладно тогда, — она присела на скамейку рядом с Академиком и затихла, вслушиваясь в глухой голос диктора на записи.

— Да это не музыка даже, — возмутился тот, сдернув за провод наушник. — Девочка моя, воопще не слушай эту муть. Закачай лучше что-нибудь из старенького. Вот там норм качает. Мелодия есть. А это чёт там зачитывает. Скукота. Даже бит на фон не заложили. Муть, короче.

— А о чём хоть говорят-то? — натягивая равнодушие на своё лицо, спросил Бурый. — Про что, хотя бы?

— Ну типа засудили чувака за лоховство. Нытик стал и его захерачили. Или потом захерачили. Да муть какая-то.

— А ты переслушай и скажи, захерачили или нет?

— Вот ты чёвапще? — недовольный приставанием тот, сморщившись, попытался встать из-за стола. — Ссать надо мне срочно. Уйди. Там всех замочили, всю пекарню, на противень, бля. Уйди же ты! Я же сейчас проЙ-люся весь здезь. Уууйдиии, — он уже с силой налег на пытавшуюся удержать его девушку.

— Оставь его Надя, будь человеком, — вмешалась бабуля.

— Конечно. Я и не держу, — ответила та, получив на то разрешающий жест от Олега.

— Я и раньше плохо понимал немецкий разговор, а тут столько времени прошло, забыл почти совсем, — пояснил Олег, когда Академик вышел из дома. — Так-то я понял, что это зачитали приговор какого-то суда. И обвиняемый это наш Капитан Штульц. Только вот, что ему применили и за какие грехи, я не понял. Думал этот прояснит.

— Ну ладно, это же письмо он прислал, а значит живой и здоровый, — сделала свой вывод Надя.

— Пускай так, — разбил её логику Бурый. — А зачем он нам об этом рассказать решил? Просто так? Это на него совсем не похоже. Смысл где? Это письмо мог прислать любой другой из тех там.

— Да, нее, — отмахнулась та. — Написано же, что от него. Там же этот, адрес и всё такое.

— Ты, когда туда запрос пишешь, от кого письмо они получают? От меня или от тебя? Подписываешь как?

— Олег Вячеславович. Так и пишу. Тут же всё так заведено.

— Ну вот. А письмо-то пишешь ты, не я. Ферштейн?

— Ну да. Поняла.

— Вот, если это прислал кто-то другой после его казни, то зачем? Что вообще это должно нам сообщить? — он задумываясь погладил свою бороду. — Из этого послания мы получили информации меньше, чем вопросов. Такое делают, чтобы замедлить принятие какого-то срочного решения. Но у нас нет ничего такого. Все срочные решения приняты и Академик справляет свою нужду.

— Это я сейчас поняла. А тогда зачем? Может всё-таки просто передали и всё? Ну вы же как бы друзья были, хорошие приятели, как минимум.

— Смысл этого сообщения в таком виде, в такой форме? — Олег поднялся из-за стола. — Тут два пути. Вспоминать язык или искать толмача.

— Кого? — не поняла Надя.

— Екатерина Фёдоровна, — глава поселения подошёл к старушке и, тепло обняв, сказал. — Спасибо, моя хорошая, за стол, особенно за внучку такую смышлёную. У меня к тебе есть ещё одна очень серьёзная просьба, хорошо?

— Олежек, да что ты? — засмущалась та. — Все твои просьбы только в пользу людям. Ты говори, исполню, мой дорогой.