Он пытается отдышаться, прикрыв глаза. Я лежу на боку, пристроив щеку на вытянутой руке. Впервые за долгое время я чувствую умиротворение. Мне так хорошо, что не хочется шевелиться. Не хочется говорить: то хрупкое, что появилось между нами, может рухнуть, едва кто-то из нас откроет рот. Молчание совсем не напрягает меня. Нам нет необходимости говорить что-то, чтобы заполнить его.

Марк поворачивается ко мне и нежно ведет подушечкой указательного пальца по оголенному плечу. Щекотно. Я улыбаюсь уголками губ и смотрю ему в глаза. Они снова стали голубыми, почти прозрачными, с желтыми крапинками у зрачка. Его кожа покрыта испариной. Мне хочется прижаться к нему, уткнувшись носом в шею, но это ощущается лишним. Я боюсь разрушить временную идиллию. Марк невесомо целует меня в губы. Встает с кровати, надевает белье, стоя ко мне спиной. Жалею, что шторы задернуты, и я не могу лучше рассмотреть его спину и ягодицы.

— Я ни о чем не жалею. — Говорит он и поворачивается ко мне. — Это был не просто минутный порыв. Если ты вдруг решишь надумать себе глупостей, пока меня не будет, не забудь, что я мужчина и я старше: ответственность на мне.

Как же он любит взваливать на себя все, с грустью думаю я. Даже вину за то, что от него совсем не зависит.

— Я ни о чем не жалею, Марк. — Вторю его словам.

Очень хочется, чтобы он остался, но я и так внесла своим появлением хаос в его слаженную жизнь холостяка. Удивляюсь, как легко он меня впустил. А, может быть, и нелегко, никогда не знаешь, что у другого человека в голове и на сердце.

Удивительно, как так случается: еще неделю назад человек был тебе абсолютно чужим, а сейчас стал самым близким на свете?

— Мне нужно в офис. Вечером поговорим, ладно? — Он наклоняется к моему лицу, уперевшись коленом в кровать, и снова целует меня, жадно прихватывая верхнюю губу.

Я глажу его шею и первая прерываю поцелуй, натягиваю простынь повыше.

— Иди, Марк, а то опоздаешь.

Пока он принимает душ, я скрываюсь в своей комнате. Наматываю круги, протирая дыру в паркете. Произошедшее между нами кажется мне, с одной стороны, абсолютно нереальным, а, с другой, таким естественным, как смена сезонов года.

Не дожидаюсь, пока Марк уйдет из квартиры и занимаю вторую ванную. Хочу дать нам обоим время побыть наедине со своими мыслями. Иногда ответы на вопросы приходят сами собой. Долго стою под струями горячей воды, глядя, как вода утекает в сливное отверстие. Потом расчесываю волосы и собираю их в тугой пучок. Не хочу сегодня возиться с кудрявым методом. Наношу на лицо недорогой крем из ближайшей аптеки, натягиваю чистую, белую майку и выхожу. В теле ощущается приятная легкость.

Марк, похоже, уже уехал. В ключнице отсутствует его комплект ключей с маленьким серебристым брелком. Фунтик сидит под дверью и смотрит на меня жалобными глазками-бусинами.

— Даже не начинай, — улыбаюсь я и глажу его по голове. — Ты смолотил тарелку корма. Нельзя добавку, а то живот заболит. — Он склоняет голову на бок и тихонько скулит. — Ладно, шантажист, дам тебе маленький кусочек вяленого мяса, только Марку не говори.

Мы с Фунтиком поднимаем головы и одновременно смотрим на дверь, потому что отчетливо слышим звук открывающегося замка. Марк что-то забыл?

Дверь распахивается и в квартиру заходит Лидия Владимировна. Выглядит, как всегда, с иголочки. Ее образ на сегодня — монохромный: красное, теплое пальто, из-под которого торчит подол красной юбки или платья, красные, лаковые сапоги и крошечная сумочка на тонком ремне. Волосы уложены в гладкую ракушку, идеальный макияж, умело подчеркивающий все ее достоинства и скрывающий недостатки. Она на ходу расстегивает крупные пуговицы пальто и захлопывает за собой дверь. Прихожая наполняется ароматом ее тяжелого парфюма.

Лидия Владимировна поворачивается и упирается в меня взглядом. Ее глаза проходятся по моим голым ногам, тонкой футболке без белья, мокрым волосам. Она удивленно округляет глаза и приподнимает брови. Быстро берет себя в руки, и ее лицо кривится от презрения. Уверена, что она неспециально: это ее естественная реакция на «мне подобных».

Фунтик радостно гавкает и семенит к ней, виляя хвостом.

— Здравствуйте, Лидия Владимировна. — Обреченно говорю я.

22

— Здравствуйте, Инна.

— Инга.

— Непринципиально.

Вот, мегера. Как там ее сотрудники фирмы называли, Горгона Владимировна? В точку.

Она снимает лаковые сапоги, собрав их гармошкой на голени. Аккуратно, носок к носку, ставит их рядом с подставкой для зонтиков и прямо в пальто проходит в гостиную. — Оденься, надо поговорить. — Небрежно бросает через плечо.

Иду в комнату, быстро натягиваю джинсы и бежевый кардиган. Застегиваю его на все пуговицы. Пальцы не слушаются, интуиция подсказывает, что ничем хорошим наш разговор не закончится. Когда я возвращаюсь в гостиную, Лидия Владимировна сидит посередине дивана, намеренно заняв все пространство: с одной стороны она положила сумочку, а с другой — чешет за ухом развалившегося на животе Фунтика. Я не хочу стоять перед ней по середине комнаты, как провинившаяся школьница, поэтому за неимением другой мебели просто сажусь на подоконник большого окна. Поясницу обдает холодом через стеклопакет.

Лидия Владимировна закидывает ногу на ногу и показательно — снисходительно рассматривает меня.

— Вот не пойму — или у моего сына нет вкуса, или его постоянно на благотворительность тянет: тащит в дом всякий сброд. Хочет сделать доброе дело — подал бы милостыню на улице и все. Зачем так усердствовать?

По лицу прокатывается неприятная вибрация и оседает где-то в районе солнечного сплетения. С трудом проглатываю ее оскорбление, пытаюсь абстрагироваться и сконцентрироваться на самой сути. Понять, что ей от меня надо.