Также женщины, умеющие кататься на коньках, в моих глазах в миллион раз привлекательнее.

София смеется и прислоняет голову к моему плечу, в то же время её руки обвивают меня, чтобы удержать.

— Ты был бы худшим учителем из тех, что когда-либо существовали.

Я хватаю ртом воздух, моё сердце ужасно чувствует себя после предательства моей девушки. Да, девушки. Вы можете в это поверить? Потому что я точно не могу.

Ладно-ладно, я сказал, что мы не будем вешать ярлыки на наши отношения, пока она не почувствует себя в них достаточно комфортно, но это не значит, что я не могу называть её своей девушкой.

Ведь она моя.

— Я хочу, чтобы ты знала, что я отличный учитель, большое спасибо.

— Возможно, в твоих мечтах, — её голова поворачивается, когда она смотрит на меня с улыбкой дьяволёнка. Затем выражение её лица смягчается, ее нижняя губа выпячивается, когда она дуется на меня. — Это задело твои чувства?

Я киваю. Это не так, но ей не нужно об этом знать.

— Есть только одна вещь, которая могла бы сейчас унять боль в моем сердце.

София поднимает брови. Я отвожу взгляд, смотрю на тёмное небо и тяжело, немного драматично вздыхаю.

— Тебе придется меня поцеловать.

Она смеётся с фыркающим звуком.

— Тебе что, двенадцать? — я снова киваю, потому что нет, но почему бы и да. — Ты получишь поцелуй, когда заслужишь его.

Как чертовски грубо. Я снова смотрю на неё и вижу, что она смотрит вперед, чтобы убедиться, что мы не наткнемся на каких-нибудь незнакомцев. Я бы тоже так сделал, но я как бы занят. Я восхищаюсь Софией. По крайней мере, теперь я больше не являюсь мерзавцем, когда смотрю на неё, и мне больше не нужно это скрывать.

— Моё присутствие в твоей жизни дает мне право получить столько поцелуев, сколько я хочу.

Она не реагирует на мои слова, потому что не хуже меня знает, что мы не поцеловались ни разу с тех пор, как у нас сложились какие-то настоящие отношения. Справедливости ради, не прошло и дня, но, по словам парня, которым я был до того, как София вернулась в мою жизнь, мне не понадобилась бы даже секунда, чтобы решиться на поцелуй. Я бы не колебался и не боялся что-нибудь испортить.

В конце концов, София отпускает мою руку, мгновенно вызывая в моей душе чувство потери. Только тогда я оглядываюсь вокруг и обнаруживаю, что мы уже стоим в очереди на каток или, скорее, за коньками. Друзья Софии уже заплатили за наше время на льду.

— Почему ты не сказала мне, что здесь есть каток? — спрашиваю я, поскольку осталось два человека, чтобы получить наши коньки. — Я бы взял свои.

Вы знаете, дорогие, острые как блейзер. Хорошие.

— Ага? По-твоему лететь обратно в Нью-Сити, чтобы взять свои коньки и вернуться сюда, чтобы покататься, стоит того?

Я качаю головой.

— Они в моем чемодане. Думаешь, я пойду куда-либо без своих драгоценных коньков?

София одержима цветом глицинии. Она никуда не пошла бы, если бы на ней не было хотя бы одной вещи такого цвета. А я одержим катанием на льду, поэтому мои коньки следуют за мной, куда бы я ни пошёл.

— О нет, теперь мне придется изменять своим детям.

— Ты будешь жить, — смеётся она, а затем начинает говорить с работником ледовой арены. Через некоторое время София поворачивается ко мне.

— Какой у тебя размер коньков? — спрашивает она.

— Примерно 9[15].

Честно говоря, это всегда зависит от бренда. У меня 9, но они от CCM. Мои предыдущие были 8,5[16] от Bauer.

— Черные или белые?

— Без разницы. Это коньки.

Те, которыми я «владею» только примерно час. Не то чтобы сейчас я стремился победить «Солнечных дьяволов» или «Соколов», и в это время игру транслируют по телевидению. Черт, даже тогда они были бы просто коньками. Главное, что они не ярко-розовые или голубые, или любого другого сумасшедшего цвета, а так мне все равно.

София кивает, затем сообщает парню мой размер. Он что-то спрашивает, на что София отвечает:

— Die in Hell.

Я почти задыхаюсь от шока. Какого хрена она сказала случайному незнакомцу умереть в аду? Чем этот бедняга заслужил это?

Он исчезает на секунду, вероятно, чтобы взять коньки.

— Какого хрена, София? — она смотрит на меня, её брови сдвинуты в замешательстве. — Почему ты сказала ему умереть в аду?

Ей требуется секунда, чтобы понять сказанное, и когда мои слова, наконец, доходят до неё, она начинает смеяться. Настоящий смех, привлекающий внимание окружающих, потому что каждый-вокруг-нас-поворачивается-посмотреть, кто-такой-шумный.

Я не понимаю. Что смешного в том, что я спросил…

— Ты же не сказала ему умереть в аду, не так ли?

Она качает головой, сжимая губы, чтобы не рассмеяться.

— Я сказала ему, что нам нужны более яркие.

— Значит, «hell» означает «светлый»? — София кивает. — Ну… Я так и думал, что ад светлый? Со всем огнём и… только огнём. Кроме этого, я бы сказал, что там довольно темно.

— А я думала, что люди, занимающиеся архитектурой, умны. Думаю, я была неправа.

Я подношу руку к её лицу, приподнимая голову своим указательным пальцем, чтобы потребовать от неё извинения, когда парень из регистратуры возвращается. Я издаю внутренний стон разочарования, когда парень возвращается и передаёт наши коньки Софии.