Я чувствую, как мои соски твердеют, когда я трусь о него. Аарон стонет во время нашего поцелуя, просовывая язык мне в рот, требуя меня… Как будто я уже не принадлежу ему.

— Аарон. — Я задыхаюсь, но прежде чем успеваю это осознать, его губы снова накрывают мои. Его руки скользят от моих бедер к заднице, крепко сжимая её.

— Вот где ты должна быть сейчас.

Мы с Аароном отстраняемся друг от друга, и моя голова мгновенно поворачивается в ту сторону, откуда раздался голос моей матери. Она просто стоит там с улыбкой на губах, скрестив руки на груди. Моя сестра стоит рядом с нашей матерью, её руки сжаты в кулаки по обе стороны тела.

— Я сказала твоему отцу, что он найдет тебя здесь, и была права.

Учитывая, что я пряталась здесь с тех пор, как мы переехали в Байербрунн, можно было бы подумать, что мой отец знает об этом. Я всегда прихожу сюда, чтобы писать. С тех пор этот сарай стал моим убежищем. Здесь уютно, тепло. Тихо, вокруг никого. Это именно то, что нужно, когда хочется уйти от всех и вся. И что ж, сюда никто никогда не приходил, поэтому, это сделала яя.

— Люди спрашивают о тебе, София, — говорит Джулия презрительным голосом. — Но я полагаю, они привыкли к тому, что один из нас разочаровывает нашу семью.

— Джулия, — предупреждает мама, глубоко вздыхая. Уровень её терпения, должно быть, зашкаливает в последнее время, учитывая меня и Джулию.

Ну, в последнее время — это мягко сказано. Я никогда не любила Джулию из-за нашей разницы в возрасте. Ее всегда больше интересовали другие вещи, которые не касались меня. Она никогда не прилагала усилий, чтобы узнать меня получше. И как ее младшая сестра, я не думала, что мне придется быть той, кто познакомится с ней поближе. В любом случае, нашей матери приходилось быть терпеливой с самого моего рождения. И всё стало только хуже, когда я узнала, что она переспала с моим парнем, и даже не жалеет об этом.

— Да? И какого это? — спрашиваю я Джулию. — Я имею в виду, что ты уже заняла место сучки, которая спит с чужими парнями. Мне было интересно, когда твоя кличка изменится со «шлюхи» на «разочарование».

Прежде чем моя сестра получает возможность выплеснуть ярость, горящую в её глазах, моя мать уводит её от меня. Надеюсь, прямо вниз по нормальной лестнице. Лестница, о которой я не рассказала Аарону.

— Я не думал, что твоя ненависть настолько… глубока, — говорит он, как только наши взгляды снова встречаются. — Полагаю, я должен был догадаться, что так и будет.

Я наклонилась, прижавшись лбом к его плечу, и тихо рассмеялась. Мое тело тряслось, в груди урчало от такого тихого смеха, что я даже не подозревала, что это возможно.

— Подожди, пока ты не станешь свидетелем того, как мы общаемся с отцом, — бормочу я, в основном про себя.

— Что ты имеешь в виду?

Я сажусь прямо и вздыхаю.

— Я позаботилась о том, чтобы у него были некоторые проблемы со мной с тех пор, как мы сюда переехали.

— Почему?

— Потому что я была зла на него. Я не хотела переезжать сюда, когда мне было семь. Я не хотела уезжать из Нью-Сити. В моем возрасте я не совсем понимала, почему нам пришлось переехать, и меня приводило в ярость то, что мне пришлось оставить всё и всех только потому, что моему отцу дали работу получше в Мюнхене. — И из-за того происшествия, но рассказывать об этом Аарону не надо.

Он медленно кивает, обдумывая то, что я говорю.

— Значит, ты стала бунтаркой?

— Да, по отношению к нему. Я всегда давала ему только самые короткие ответы, если таковые вообще были. Или кричала на него. Он не имел надо мной никакого контроля. И к тому времени, когда я поняла, почему его работа здесь так важна и намного лучше для нашей семьи, я понятия не имела, как наладить с ним отношения. Так что на этот раз мы просто сосуществуем. — Хотя я знаю, что мой отец в некотором смысле любит меня, и я надеюсь, что он знает, что я люблю его. Просто нам обоим трудно подойти друг к другу, не вызвав гнева другого человека.

Внезапно Аарон протягивает руку к моему лицу, его большой палец крепко поглаживает кожу прямо под моей нижней губой.

Я наблюдаю за его лицом, его взгляд задерживается на моих губах. Черты его лица мягкие, в уголках губ скользит улыбка. Но его глаза полны восхищения и, возможно, намеком на надежду. Надежда на что? Я не знаю, и не уверена, что хочу это знать.

— Красный — не твой цвет, — говорю я ему, разглядывая кусочки красной помады, размазанные не только на его губах, но и вокруг них. — Ты пробовал фиолетовый? Это дополнит цвет твоих глаз, так что они должны выделяться

— Для этого ты у меня есть, Льдинка, — отвечает он. — Ты всегда ходишь фиолетовая.

Я ненавижу, ненавижу, ненавижу то, что он прав. Я ношу много фиолетового каждый день.

Аарон ерзает подо мной, вытаскивая из кармана салфетку. Он разворачивает её и начинает удалять остатки помады с губ, не видя, куда их вытирать. Избавляя его от страданий, я забираю у него ткань и помогаю ему отмыться.

Вскоре после этого мне приходится иметь дело с Аароном, который почти падает с лестницы, жалуясь на то, насколько ненадежна эта лестница и что её следует вывести из строя, на что я напоминаю ему, что эта лестница обычная, а не какая-то причудливая лестница. Не электрическая, которая может выйти из строя.