А только и Кулебяка не промах оказался — локтем в лицо ударил, извернулся, в живот пнул, отбрасывая, сам дотянулся-таки до пояса…

И замер, глядя снизу на Амулангу.

Держала мастерица неведомое чаруше оружие — тяжело держала, двумя руками. Замер Кулебяка — видать, ему то оружие знакомо было.

Смотрело оно прямо в голову розмыслу.

— Мать твою, Сумарок, что происходит? — сквозь зубы спросила Амуланга.

— С ума твой дружочек скинулся, — просипел мастеровой. — На честных людей кидается, ровно лис бешеный…

Не стал Сумарок лишнего говорить: руку вытянул, поймал отражение Кулебяки, и дал Амуланге то увидеть, что сам разглядел.

Вереницу дев, безгласно, в смертной муке, вопящих.

Амуланга всю дорогу до лабазов ругательствами сыпала, что горохом из мешка худого.

— Так вот про какую-силу тягу ты мне толковал, сукин сын!

— Ни словечком ни солгал, сестрица, — ласково отвечал Кулебяка. — Тут уж так, видать, повелось: кому цветом под косой пасть, кому в огне сгореть, а кому жизнь свою на славу обратить… Тебе ли не знать, скольким поступаться приходится?

Заскрипела мастерица зубами. Видать, не в молоко слова розмысла летели.

Слуда лишнего не спрашивал, одно только сторожа верного занимало:

— Нешто он, злодей, нашу ласовку прихватил?!

— Есть подозрение, — сдержанно отвечал Сумарок.

И едва успел, не дал ретивому молодцу голову повинную пробить.

— Тише ты! А то как узнать, где он ее спрятал-схоронил? Там, может, и другие страдают…

— А ну, дрянцо-человек, веди нас к тайнику, иначе, видит Коза, проломлю тебе башку-то!

— Провести-проведу, не жалко, — смеялся Кулебяка. — Только дальше вам самим разгадывать, подсказа не дам!

Легко держался, точно на прогулочку вышел с дружками.

Слуда сопел, Амуланга зубами скрипела, Сумарок молчал, огоньком своим путь освещал.

Кукольница оружие свое наизготовку держала. Будто бы клюв из железа да дерева, с рукоятью гнутой, со вздутием посередке, ровно нарост на березе.

— Что это такое, скажи хоть? — спросил Сумарок.

— Синь-порох, — буркнула мастерица, носом дернула. — Мы с вогненными знатцами пытаем.

— И как, неужель исправно работает? — с насмешкой обернулся Кулебяка.

— А вот сейчас на тебе, чучело, и проверю! — огрызнулась Амуланга.

Сумарок поспешил речь повернуть.

— Скажи хоть, злодей, хромая твоя душа, зачем девиц безвинных смертью лютой измучивал?

В охотку отвечал Кулебяка:

— А скажу, таиться-запираться не стану. Не всех я виноватее, хватал только тех, в ком жизненного сока много, в ком искра-живулечка. По глазам угадывал. Из таких самые сильные батарейки выходят! На одной-то тяге цельну мельницу-крупчатку можно крутить! Разве ж того не стоит?

— Не стоит, — отрезал Сумарок.

Сердито взглянул на убивца.

Кулебяка хмыкнул, ответно всмотрелся ему в лицо.

Вздохнул.

— Тебя бы, каурый, пожалуй, и спытал бы. Хоть и мужеского ты снаряда, а силы в тебе, тяги, с избытком, что огня в торфянике. Чаю, такова батарейка из тебя бы вышла — горы на лыки драть!

Засмеялся. Амуланга только плюнула, Сумарок отвернулся сумрачно.

Долго ли, коротко ли шли ходами, а вышли в тупичок. Кончался тот тупичок не камнем-волотом, не земляной породой, а дверью, кажется, руками человеческими сотворенной.

Остановились, друг на дружку переглядываясь.

— Вам эту дверь вовек не отпереть! Разгадывайте! — захохотал мастеровой, видя ихнее сомнение.

Сумарок губы сжал. И впрямь, дверь была ровно из цельного массива рублена. Ни замка, ни щелочки.

Только там, где скобе быть полагалось, какая-то пленочка зеркальная. Сумарок ее тронул-мазнул — потянулась следом линия, моргнула красным, исчезла.

Вновь засмеялся мастеровой.

Заругалась Амуланга ругательски на дружка прежнего, с досадой неизбывной.

А ну…

Сумарок взял и — терять нечего — по той пленочке руну свою прочертил.

Вспыхнули линии, да мягко дверь в сторону отвалила.

Завизжал тут Кулебяка, рванулся — Слуда прыгнул на спину, не пустил.

…Даже Амуланга помалкивала. Не соврала Олешка, не напутала: стояли тесно лукошки, а в них — девицы, что рыбки, сетями опутанные. Лежали недвижно, глаза закрыв.

— Так вот откуда силу ты тянуть хотел, — проговорила Амалунга.

В голосе ее странно мешались и восхищение с брезгливостью, и зависть с любопытством.