Шрифт:
– Мама, мама там батька-то того, висит!
– Как висит? Где? – мать суетливо откидывает на дешёвую алюминиевую раковину старенькое полотенце. Мне девять. Живём небогато, мать, отец да бабка. Дед помер уж три зимы назад. И теперь его угол в хате достался мне, чтоб не мешал взрослым в их насыщенной жизни. Как будто я не знал, чем они там живут за стеночкой.
– Да ясно где, в сарае, на балке, – бабка послала по вечеру в сарай за граблями, я как дверь отворил, так и врос в землю по пояс. Долго смотрел, на посиневшее лицо, запавшие глаза. Смотрел и отвести глаз не мог. Знал, что нельзя – бабка всю жизнь твердила, мол, не к добру в глаза покойному глядеть, не просто так им закрывают глазюки-то… А отвести глаз не мог. Дите, что с меня было взять.
Отец часто грозился, так что я даже и удивлён не был, а всё равно странное чувство. Дикое.
–А всё ты, Емелька! Вот не ты б – жил бы человеком, а теперь вот, – отец поднял помятую солдатскую кружку, наполовину заполненную самогонкой. – А я ведь учиться собирался в городе. Хотел агрономом быть!
Хотел, да не срослось. Уже и экзамены батька сдал, и проводы справили, а тут пришла мамка моя, брюхатая к бабке, поплакалась, и дед оставил отца дома. Работать да семью содержать. Сколько раз я слышал, что мы с матерью ему жизнь переломали – иные столько раз “здравствуйте” не слышали за жизнь.
На плечо упал лист, вынырнув из воспоминаний, смахнул его небрежно, поёжившись от вечерней прохлады, ласково тронувшей голую грудь. Прям как девица стыдливая, ей-богу! Сбежал по ступенькам, но едва босые ноги коснулись травинок у калитки, как земля стремительно поплыла навстречу. Споткнулся, что ли? Сам не понял, какая коряга под ногу подвернулась, выставил вперёд руки, чтобы не рожей-то прямо в дорожную пыль, да не долетел. Вместо пальцев в землю впивались мелкие когтистые лапы…
Что? Опять?! Как так-то?! Быть не может!
Вместе с осознанием произошедшего в голове разрасталась паника. Ах ты тварь болотная! Чтоб тебя там черви поели морские, лягушка толстозадая!
Рано, выходит, я тут решил, что свободен. Ну, хоть себя в этот раз не забыл. Странное дело… Тогда не помнил человека в себе, а теперь вот помню. От чего-то же это зависеть должно? Да и само обращение тоже. Мне нужно срочно выяснить, что провоцирует превращение. Исключить это нечто и заживу человеком!
А ещё надо сбегать домой, хоть гляну, как изба моя. Стоит, пустует, небось. Кому там жить-то. Бабка преставилась, мать теперь - фифа городская… А другой родни и нету у меня.
Глава 6
Ян
Ну, здравствуй, дом родной.
Крыша совсем уж покосилась, стёкла аж чёрные от пыли. Стоит развалюхой – призрак неприкаянный посреди живых. Неприметный, уродливый. Дверь обвисла на одной петле, деревянное крылечко прогнило.
Забрался на порожки, юркнул в черноту проёма дверного, легко протиснулось худенькое тельце ласки, а ощущение, что в могильник, не в дом. Затхлый запашок сырости и пыли ударил в морду. Как и думал,никто и не заметил толком, что сгинул. Решили, что загулял, или прибили где-то в чужой деревне. Как там говорили? Яблоко от яблоньки…
– Да оставьте вы его, пацаны. Его вон батька лучше нашего побивает. Смотри-ка, какой синяк на полрожи. Тяжёлая, видать, у Николая-пьянчуги рука.
Мне восемь.
Поднимаюсь из вязкой грязи. Лило два дня, всё развезло кругом.
Угораздило же связаться с Данькой и его бандой. Думал, героем буду, девчонку защищу, чтоб за косы не дёргали, да не дразнили, а они, как налетели впятером, а Валька убежала, даже не оглянулась, как мутузят за неё. Правильно отец говорит – неблагодарные существа бабы. Одни беды от них, нельзя их жалеть. Чуть дашь слабину и всё – поминай как звали.
– Эка тебя дядька Николай отмутузил! – потешаются ребята. Стою набычившись. Отметелили так – вздохнуть больно. И ведь правду говорят, что обидно. Отец, как наберётся, каждый раз припоминает, что вся жизнь от меня да мамки у него под откос. Если вовремя не спрятаться, то как пить дать, битым будешь. А если мамка вступится, то и ей достанется по первое число. Только бабка может отца угомонить. Единственная, кого люблю искренне. Мамку нет. Мамка меня тоже лупит. За просто так лупит. Как с отцом раздрай – так сразу я виноват, привязал её бедную, а ей мыкайся. Как будто просил их меня рожать!
Шмыгнув носом, под смех деревенских задир шлёпаю, понурив голову в сторону речки. Надо б умыться. Ежели такой свин явлюсь к порогу, мать как увидит, отходит розгой, что тумаки мальчишек лаской покажутся. Сбежать бы от них, от всех. Да куда сбежишь? Ни документов у меня, ни знаний. Просил отца научить ремеслу, да только и слышно “куда тебе сопляку науку”.
У речки тихо, в дождь сельские сюда не ходят. Говорят мокрый берег – русалкам раздолье, чуть нога соскользнёт и всё – будешь им пленник на веки вечные. Болтают, конечно, а если и так – мне бояться нечего. Хоть бы и к русалкам, всяко лучше, чем домой.