Ну да, я же левша наполовину, вот и сжимаю до сих пор жемчуг в левой руке. Только вот с ладони вместо чёток осыпается на траву под ногами перламутровая крошка: всё, что осталось от бусин.

– Обычное дело. – Компаньонка пожимает плечами. – Отдали всё, что в них заложено, отработали своё; нарушенные молекулярные связи не смогли восстановиться. Не огорчайтесь, донна, своё дело они сделали. Понадобится – настряпаете сколько нужно. Подумайте пока, что будете делать с оставшимися воспоминаниями, а я подберу для них хранилище. Нехорошо оставлять подобные вещи на виду.

Она выходит из гостиной.

Отряхиваю ладони, поглядывая искоса на алеющие коралловые бусы. Нет уж. Даже из любопытства лишний раз к ним не притронусь.

– А ведь всё это…– начинает Элли. Задумывается. – Словно продолжение нашего вчерашнего разговора про «плохих мальчиков». Помнишь? Нет, не исправится он ни за что. Такого если только в клетку посадить; сильную женщину он рядом с собой не потерпит, а над слабой так и будет измываться. Что будем делать, Ива?

Пожимаю плечами.

– С плохим мальчиком? Это уж пусть наш дорогой дон решает, это его епархия. А мы с тобой будем лечить Глорию, кормить и успокаивать. Чтобы у здоровой мамочки родилось здоровое дитя. Поговорим с доктором: есть ли здесь психологи? Очень не помешало бы. А как пойдёт она на поправку – увезём нафиг из этих мест. Возможно, и в другой мир, тут ты права: пусть девочка начнёт всё с чистого листа, ни от кого не завися… Впрочем, погоди загадывать, а то сейчас придёт дон Теймур и выскажет что-то ещё; вот тогда и подумаем. Вдруг я не знаю каких-то юридических тонкостей?

Вздохнув, Элли усаживается поудобнее, приготовившись к ожиданию. Я повторяю её позу. Но спокойно нам не сидится: побыв пай-девочками целых минуты полторы, мы одновременно тянем ручонки к ярко-красным ягодкам брусники, проглядывающим из изумрудного мха столешницы. Когда нервничаешь, так и тянет что-то кинуть на зуб.

– Кисленькая! – восторженно сообщает Элизабет. – И сочная! А я думала – иллюзия… Как это у тебя получилось?

– Да вот как-то так. Не знаю, – честно признаюсь. – Такой вот побочный эффект.

А что ещё можно сказать?

К тому же, стоит мне представить, какими глазами дорогой дон взглянет на преображённую гостиную своей уважаемой матушки, затем выдержит многозначительную паузу и скажет: «Превосходно, дорогая донна…», да ещё с этакой хитрецой – хочется спрятаться под стол. Вот любит он поиронизировать в мой адрес, а ты потом гадай, то ли это похвала, то ли сарказм.

Лёгкое, будто оклик, прикосновение чужой мысли заставляет меня встрепенуться.

«Дорогая донна…

Вот помяни чёрта к ночи, а он уже тут! Даже не посмотрит, что день на дворе.

«Вынужден извиниться…»

Я едва не подпрыгиваю на месте. Глава? Извиняется?

«… но явлюсь к вам не один. И не только с доном Иглесиасом».

И умолкает, интриган.

Не успеваю я предупредить Элли о каком-то ещё неизвестном визитёре, как дверь гостиной распахивается, пропуская надменную даму, завёрнутую, несмотря на почти летнее тепло, в горностаевые меха. Донна Мирабель, собственной персоной! Небрежно сбросив палантин на ближайшее кресло, она явно собирается что-то сказать – причём, нелестное, судя по наметившейся в углу рта брезгливой морщинке – но вдруг замирает, широко раскрыв разноцветные глаза, обведённые по-египетски густо-чёрным.

– Что… что это такое?

Вслед за ней на территорию матриарха вступает мой дорогой свёкор. Прищурившись, окидывает матушкины покои беглым, но на самом-то деле всевидящим взглядом. Обрывает прямо с дверного косяка бело-розовый зонтик вьюнка, растирает пальцами, принюхивается. Разумеется, выдерживает паузу…

– Превосходно, дорогая донна.

Глава 17

Колючий взгляд дона Иглесиаса, шагнувшего в гостиную вслед за Главой, жалит не хуже кинжала.

– Ваша невестка увлекается наведением иллюзий, дон Теймур? Вот оно что!

И в этом брезгливо-скептическом «Вот оно что…» явственно зависает всё недосказанное. Дескать, а не захотелось ли дорогой донне, как лицу, приближённому к императо… к Главе Клана, тоже приобщиться, так сказать, к власти и попинать и без того поверженного врага? Ну, примчалась к ней за заступничеством малость поученная мужем девчонка, наговорила много лишнего… Племянник, конечно, перегнул палку, но ведь он потом извинился, позаботился о супруге. Проявил внимание. Обиженные женщины всё, что угодно, придумают, лишь бы себя пожалеть, а обидчика выставить зверем. Вот и сама донна Иоанна – разве не обижена? Ровно настолько, чтобы сгустить краски в случайно считанных воспоминаниях.