Кристина встает со скамейки и ставит лампу на стол. С тех пор, как им в окно бросили камень, Кристина повесила перед стеклом холст. Так, по крайней мере, не попадут в голову, если снова придут бить стекла. Холст задержит камень, и то слава богу.

Лампа прорезает в темноте яркий круг и отбрасывает на стену призрачную тень от прялки.

Любовь? Чудно… Вот уж спросит так спросит Анна. И какие они необычные — эти новомодные слова!.. Как это она в ту пору, когда была девчонкой, шла по лугу, неся миску со студнем! Как странно и стыдно было ей тогда идти мимо Яана…

— Значит, ты любишь, да? — донимает ее дочь.

— Да уж, да, — признается мать и краснеет.

— И любила всю жизнь?

Боже праведный, до чего еще Анна глупа! Совсем дитя, совсем не знает жизни, даром что читает немецкие книги.

— Всю жизнь, да, — отвечает Кристина и толкает педаль самопрялки.

Анна вздыхает. Любовь на всю жизнь, это было бы замечательно. Но что прекрасного в жизни отца с матерью? Каждодневная маета и заботы, отец только и говорит что о трактире, трезвости и школе, о молотьбе и починке саней, мать полна забот о скотине, о пряже, о детях. Все тот же круг изо дня в день, пока человек не отправится на вечный покой на приходское кладбище. Но где же радость, опьянение, о котором пишет Шиллер:

Где это? И кто этот Неведомый? Анна не хочет, чтобы он был богом, им д о л ж е н быть человек, на которого она сможет смотреть снизу вверх — с нежностью, благоговением и почтением, как на бога. Видрик не поднялся так высоко, ему многого не хватало; был как бенгальский огонь, который не согревает. Нет, Неведомый из него не вышел, хотя он и расхаживал в котелке, держа трость с серебряным набалдашником, и иногда читал наизусть Гейне. Альфред был из другого теста. Каков он был на самом-то деле, Анна даже и не знает. Знакомство было таким коротким…

Wo der Unbekannte thronet… Во многих делах он должен был походить на отца, который, правда, говорит лишь о школе, о трактире и полевых работах. Ну и что? А что за мужчина тот, кто все время талдычит о делах, а сам ничего не делает, не может даже гвоздь забить в стену. Пусть уж он будет попроще, и если не сможет читать наизусть стихи, пусть не читает. Анна сама будет читать их, если нужно. Лицо у него тоже может быть негладкое, корявое, ведь она, Анна, не принцесса какая-нибудь.

Что же еще должно быть у этого Неведомого?

У матери спрашивать не стоит.

Пусть жужжит прялка!

Дочь с книгой по алгебре подходит к столу, к свету.

Человек плывет все ближе к чернеющей Тоонеле [12] и делает в пути отчаянные потуги, чтобы объяснить или вспомнить, кто он есть, откуда он и что такое все окружающее его.

Сердце Поммера грызет вопрос: что делать дальше? При всем желании ничего не может он заключить по облику господина инспектора — ни плохого, ни хорошего. Все осталось как бы в тумане.

Дел много, хватает и ремесла — бог даровал ему живой ум и золотые руки. Но школа будто приросла к его сердцу. Он счастливый человек, весь век свой делал то, что ему по душе. В школе его жизнь и его смерть. Он чувствует, что родился наставником.

Ветер взвихривает на дворе сенную крошку. Поммер отнес через двор корове целую охапку сена. Он стоит на дворе, набивает трубку на солнце и смотрит на недостроенные стены школы. Солнце греет уже в полную силу, стена и штабель кирпича почернели. Оттуда, из штабеля, взят был обломок кирпича, что на крещенье вечером влетел в окно бани. Виновный еще не найден и, пожалуй, так и останется неизвестен. Враги большей частью остаются в тени, не считая Краавмейстера, чье истинное лицо открылось гораздо позже, чем надо.

Если бы у зла была такая же великая сила, как и у добра, человека вскоре не осталось бы в этом мире, думает Поммер. Солнце согревает щеки, благодать на воле — скоро пасха. Через четыре недели занятия в школе кончатся. К этому времени должно выясниться, кто друзья, а кто враги.

Поммер размышляет и выпускает в синий мартовский воздух облачка дыма. Радостно и нежно поблескивает капель под стрехой, из конюшни тянет навозом и лошадиным потом.

«Меня, наверное, не пустят учить детей в новом доме, — думает Поммер. — Я человек старозаветный, с тем суйслепповым деревом мы два сапога пара. Нам обоим откажут. Все течет в Великий океан, человек, солнце и весна. Когда солнце взойдет высоко и тьма отступит в мрачный лес, это ощущаешь особенно остро».

Руки у Поммера чешутся, ищут дела. Почти сорок лет обучал он детей жизненной сметке и смелости. Почему же сейчас он должен пугаться?!

Вот только горько ему.

Предвесенний день синеет за маленьким оконцем, Анна читает письмо. Письмо прислала ей уехавшая в Петербург подруга, она устроилась домашней учительницей в семье русского военно-морского инженера. Грешно хулить жизнь, — вежливые, образованные люди. Пусть приезжает в столицу и Анна, если не хочет загубить свою жизнь и счастье где-то в медвежьем углу; у нее есть знакомства, может помочь при сдаче экзаменов. Время у нее есть, подопечные — старательные и послушные дети.