Я медленно, как инвалид, поднялась наверх, с трудом переставляя ноги со ступеньки на ступеньку и вцепившись в перила так, что побелели костяшки пальцев, а на руке проступили вены. Сумку, прихваченную снизу, я бросила на кровать. На полу мятой кучкой лежала одежда, в которой я была вчера, — мое лучшее платье, чулки с резинками, стринги — «легкий доступ» — и такой же сексуальный лифчик. Я нашла в шкафу пластиковый пакет, затолкала в него все эти вещи и туго завязала ручки. Пакет я спрятала в глубине шкафа. Через пару недель я вложу этот пакет в другой и по дороге в Харроу, куда я езжу за продуктами, опущу в мусорный бак. Прощай, любимое платье. Прощай, мое лучшее, практически ненадеванное белье. Прощай, мой гламурный облик. Навсегда прощай.

Я легла на кровать поверх одеяла, свернулась клубком и лежала так очень долго, глядя на лампу на прикроватной тумбочке с полоской пыли по периметру, новый коврик на полу и массивный комод, в котором Гай держит свое белье и футболки, — комод, оказавшийся чуть шире, чем промежуток между окнами. Эти вещи — часть моей жизни, ее материя. Я дрожала, будто и вправду заболела гриппом. Это не навсегда, думала я, несколько дней — и все пройдет. Я не имела в виду дрожь. Мне хотелось уснуть, но сон не шел.

* * *

Ближе к полудню я поднялась и села в постели, подложив под спину подушки. Пустой желудок ныл, от голода подташнивало, но я знала, что не смогу проглотить ни крошки. Подтянув к себе сумку, я проверила оба мобильника. Предоплаченный телефон по-прежнему лежал во внутреннем кармашке, закрытом на молнию. На личный телефон пришло четыре эсэмэски. На предоплаченный — один пропущенный звонок от тебя и одно текстовое сообщение: «Страдаешь похмельем? Хорошо повеселилась? Скучаешь?»

Я была так измучена, так нуждалась в поддержке, что от этих слов у меня к глазам подступили слезы — ты думаешь обо мне, тебе интересно, как прошла вечеринка, кажется, ты даже немного ревнуешь, потому что утром я не позвонила.

Я послала тебе ответ: «Страдаю похмельем. Вечеринка прошла отвратительно. Скучаю безумно».

Нажала «Отправить» и немного посидела с телефоном в руке, надеясь, что он вот-вот зазвонит. Стоит тебе заподозрить, что случилось что-то не то, ты тут же позвонишь и начнешь меня допрашивать. Я молила тебя об этом звонке пылко, как дитя. «Что значит отвратительно?» — спросишь ты.

Ты не звонил. Ты понял слово «отвратительно» как антоним слову «отлично»: было скучно, я устала и слишком много выпила… Я ждала от тебя большей проницательности. В конце концов, ты профессиональный аналитик и знаешь, что не в моих правилах жаловаться по пустякам. Или тебя все-таки точит, отвлекая от дел, предчувствие, что со мной не все в порядке? Я пыталась представить себе, где ты сейчас и чем занят. Возможно, сидишь на совещании по стратегическому планированию и обсуждаешь перспективы развертывания агентурной сети. (Как мало мне известно о твоей работе!) На квадратном столе стоят кружки с растворимым кофе и тарелки с остатками печенья. Нет, ты еще не догадался, что со мной стряслась беда. Я достаточно хорошо тебя изучила, чтобы быть уверенной: малейший намек на то, что я что-то скрываю, заставит тебя тут же броситься к телефону. Напрасно я составила эсэмэску в таком ироническом тоне. Это сбило тебя с толку. Я допустила стратегическую ошибку.

Спрятав оба телефона в сумку, я снова свернулась клубком.

Началось с сухого рыдания, с серии крошечных бомбочек, рвавшихся где-то в желудке. Через несколько секунд из глаз хлынули слезы.

* * *

Мне удалось немного вздремнуть. Потом я спустилась вниз и бесцельно бродила по комнатам. Проверила дверную цепочку. «…Если по прямой, то совсем недалеко от тебя». Думать о еде я не могла, но выпила чашку чаю.

* * *

Ты позвонил во второй половине дня. Я смотрела на тренькающий телефон и чувствовала, как разрывается сердце. Я так отчаянно нуждалась в тебе, что мне казалось: я умру, в прямом смысле слова лягу и умру, если немедленно с тобой не поговорю. Но я знала и другое. Если наш разговор, как обычно, пойдет в тональности беспечного кокетства, мы мгновенно отдалимся друг от друга, как отдалились друг от друга мы с Гаем и ты с женой. Но мне было слишком плохо, и вместо того чтобы пропустить звонок и послать шутливую эсэмэску, я ответила. Сейчас разгар рабочего дня, решила я, и ты занят. Если я сумею притвориться, что тоже занята, ты никогда ни о чем не узнаешь. А за выходные я приду в себя и соберусь с силами.

Ты помнишь этот разговор, любовь моя? Он впечатался мне в память, словно выжженное каленым железом клеймо.

— Эй, пьянчужка, — весело сказал ты. — Как поживаешь?

— Хорошо. — Это было все, что я сказала. Одно-единственное слово, произнесенное без всякой интонации.

Последовала секундная пауза, после которой ты спросил совсем другим — негромким и серьезным — голосом:

— Что случилось?

* * *

Я все тебе рассказала. Ты чуть помолчал, а потом спросил: