На слова Илианы Дарис не обиделся и ответил вальяжно, как мог бы говорить кот, обращаясь к придушенной его лапой мыши:

— А поднимешь?

Что-то было не так. Не желая верить собственной догадке, Келлфер вдруг понял, что именно, и все мигом встало на свои места.

— Дарис, что именно ты ей приказал?

— Когда? — Он моргнул, все еще не сводя глаз с Илианы. — Вообще, это не твое дело.

— Почему ей плохо? — Келлфер и сам не узнал свой голос.

— Отец, ей не плохо, — усмехнулся Дарис. — Я бы даже сказал, наоборот.

— Илиана, о чем он говорит? — на миг забыв об осторожности, обратился к девушке Келлфер, все еще не признавая очевидное.

Илиана не ответила. На Келлфера волнами накатывал перемешанный с бешенством ужас. И вина, тяжелая как весь Пар-оол, разом придавила к земле: неужели он не заметил?! Как он мог оказаться настолько слепым?! Ее дрожь, когда Дарис прикасался к ней, ее отчаянные, умоляющие глаза на раскрасневшемся от возмущения, как он думал, лице. Как она уходила от разговоров об общении с Дарисом, как напряженно молчала, когда он спрашивал, как пресекала его попытки узнать, что происходит.

Что же бедная девушка должна была переживать, если чудовищное предположение истинно?

Дарис сделал это сразу, как она дала клятву? Неужели все это время Илиана разрывалась от невозможности отказать ему — но совсем по иной причине?

Но это было дико даже для его сына! Приказать один раз не сопротивляться — мерзко, но понятно. Но это…

Дарис был отвратителен и жалок, а в своей мелочности еще и жесток. Келлфер и не представлял раньше, какое презрение можно испытывать к собственному ребенку. Он никогда не считал себя хорошим человеком и точно не претендовал на звание человека с высокими этическими принципами, и поэтому не имел привычки оценивать поступки своего сына на основе подобных критериев. В сущности, считая Дариса неплохим правителем, Келлфер предполагал, что совершаемые им действия по спасению или восстановлению справедливости Дарис предпринимал, исходя из лучших побуждений. Люди говорили о нем много хорошего, его любили и боялись.

Какие люди? Те, которые зависели от племянника желтого герцога своей жизнью и карьерой?

Идиот. Как простак попался в ловушку желаемого, принимаемого за истину. Что-то внутри разжалось и рухнуло вниз, и тут же собралось горячей стрелой за солнечным сплетением.

Никогда больше его руки не коснутся ее светлой как молоко кожи. Никогда.

— Отпусти ее немедленно, — процедил Келлфер. Ему казалось, что под ногами превращается в стекло песок, так он был зол.

Что-то в вытянувшемся лице сына дрогнуло, он поджал губы, глаза его расширились.

Не переча больше, Дарис мягко поставил Илиану на землю. Та тут же отбежала, немного хромая, и оказалась у Келлфера за спиной.

— Ты не слишком остро реагируешь? Как я общаюсь с моей женой — мое дело.

Несмотря на резкие слова, тон Дариса был очень осторожным, будто он старался не разозлить Келлфера больше, таким тоном успокаивают бешеных животных. Дарис больше не смотрел на Илиану, только на отца. Глядя в собственные зеленые глаза, искаженные будто кривым зеркалом, Келлфер сжал зубы. Дарис должен был быть в сознании еще четверть часа. Всего четверть часа. Четверть часа.

Келлфер собрал остатки самоконтроля и прогнал мысль о том, как долго позволил Дарису держать Илиану в руках, и что происходило с Илианой последние полчаса. Сейчас девушка была в порядке, и видит Свет, Келлфер больше не оставил бы ее с Дарисом наедине, не дал бы в обиду, так что она была в безопасности. Но чтобы вытащить ее из храма, Дариса не стоило сейчас выводить из строя — ни в прямом, ни в переносном смысле.

Четверть часа.

Понимая, что нужно не дать Дарису понять, что происходит, Келлфер попытался замаскировать свою ярость, пользуясь уверенностью сына, что мир вращается вокруг него:

— Если ты ее убьешь, это отразится и на тебе. Благодаря тебе она чуть не умерла.

— А тут как посмотреть, — задумчиво протянул Дарис, проглатывая приманку. — Если бы она не оступилась, и я бы не сорвался.

— Ты решил меня не вытаскивать, — прямо сказала Илиана из-за спины Келлфера. Краем глаза Келлфер отметил, что девушка держит пальцы на кольце, и чуть заметно кивнул ей. — Клятва тебе дороже. Как ты вообще смел говорить, что любишь меня? Ты мне лгал и лжешь. Я не хочу видеть тебя. И никогда за это не прощу. Келлфер, пожалуйста, помогите мне. Я боюсь.

Будто кожа горела. Какой же мукой было сейчас остаться стоять спиной к ней, любимой, испуганной, просящей защиты! Келлфер в этот момент проклинал весь свой план, учитывающий помощь Дариса, а в груди все плотнее завязывался узел, но ему удалось остаться недвижимым. Дарис метнул быстрый, ненавидящий, осознающий взгляд с отца на Илиану и обратно, и растянул губы в плотоядной улыбке:

— Ты с ума сошла? Илиана… Ты у него просишь защиты? От меня? У него? Я хочу…

Келлфер был наготове и уже начал создавать оглушающий заговор, но Илиана, умница, тут же сжала кольцо. Дарис этого, конечно не заметил, но Келлферу стало спокойнее, будто кто-то выпустил из него плескавшийся страх.