«Ты сказал, я могу распоряжаться твоими деньгами как своими. Я и распорядилась, и еще распоряжусь. Зачем нам деньги, когда их столько? А для людей это — новая жизнь. Их избивали, держали как собак. Теперь они будут свободны!» — объяснила Илиана вернувшемуся Келлферу.

Зачем эти шестнадцать человек были бы им нужны, Келлфер не представлял, да и сама Илиана тоже — выросшая в Пурпурных землях, где безымянных никто не продавал, она не понимала, почему люди так цепляются за несвободу. Она предложила новым слугам построить дома с другой стороны небольшой речки, так удачно отделявшей территорию поместья Келлфера от большого куска принадлежавшей ему же земли, и жить там самим по себе. Безымянные растерялись, не понимая, чем прогневали новую хозяйку, а с ними растерялась и Илиана. Она пыталась донести до них, что хочет, чтобы они были свободны, но это было почти невозможно. Келлфер объяснил ей очевидное всякому, кто вырос в Синих землях: хозяин — не только служба, но и защита.

«Значит, будем их защищать, но не приказывать, — пожала девушка плечами. — Они будут наши, но жить сами по себе».

Она ездила в Стшцегырь на каждые торги в течение трех месяцев, пока не забеременела — и трижды привозила еще по несколько семей пугливых, не понимавших, зачем их куда-то забрали, людей.

«Дай им какое-нибудь задание, — смеялся Келлфер, с удовольствием наблюдая, как радуется Илиана. — Ты их пугаешь».

Так Келлфер обзавелся собственными полями, скотным двором и даже небольшой кожевенной мастерской. С потрясающим рвением возделывая землю, безымянные вырастили такой урожай, что Илиана предложила его распродать. Когда Келлфер шутя спросил, зачем ей деньги, она сказала, что купит на эти деньги еще безымянных. Он не понимал ее стремления, но радовался вместе с ней, когда она возвращалась из этого маленького поселения. Келлфер шутил, что еще немного, и деревню придется назвать — в честь Илианы, конечно же.

.

Постепенно подходило время окончания годового траура по родителям — а значит, и время свадьбы. Обоим им был чужд бессмысленный церемониал, но Илиана хотела пригласить на свадьбу оставшуюся в живых семью дяди и двух близких подруг, с которыми она виделась теперь почти каждую неделю. Келлфер даже ревновал и подумывал не снабжать последних портальными окнами, которые простые девушки из Пурпурных земель использовали чересчур рьяно.

Сам Келлфер пригласил на праздник согласившегося посетить только саму церемонию Даора, отказавшегося совсем Сина и двоих наставников — последних исключительно потому, что Илиана просила не оставлять ее подруг без кавалеров. Келлфер морщился, представляя, как простые девушки будут вертеть хвостами перед сильными шепчущими, но Илиана была непреклонна.

Лишь для забавы споря с ней, Келлфер был готов сделать все, что она попросит.

Каждый раз вставая на колени рядом с ней, целуя круглый живот, обнимая свою будущую жену, Келлфер благодарил Свет и Тьму за то, что отправился в Па-оол вслед за своим мерзавцем-сыном.

Я проснулась глубокой ночью. Луна как волшебный огонь освещала спальню. Было тепло, но свежо: по моей просьбе, Келлфер оставлял поленья тлеть, источая тепло, но и открывал окно — так, чтобы можно было услышать пение соловьев. Я не понимала, что разбудило меня, но сердце быстро и гулко колотилось где-то в горле. Мне казалось, что в пустой комнате кто-то был, но я никого не видела, не слышала и не чувствовала.

Постепенно эта неожиданная тревога утихла. Сбрасывая ее осколки, я с удовольствием потянулась, чувствуя, как просыпается мой сынок, как он тоже тянется. Он пока не мог думать, но я знала, что ему уютно и тепло, и что он чувствует меня, как я его, хотя этого пока и не понимает. Я погладила живот, шепнув ему его имя, но Келлан снова заснул, поджимая к животу маленькие ножки и ручки.

Любимого не было, но это не это удивило меня: Келлферу нужно было намного меньше сна, чем мне, и обычно он лежал в кровати, пока я засыпала на его плече, убаюканная теплом, а потом уходил в библиотеку, где и проводил половину ночи. Когда я просыпалась, любила на цыпочках прокрасться по коридору и встать у двери, в щелочку наблюдая, как он хмурится, перелистывая страницы, пока Келлфер не поднимал голову и не улыбался мне, приглашая зайти внутрь. И тогда я сидела с ним, засыпая под шуршание страниц, и он относил меня обратно в постель.

И сейчас, стараясь не шуметь, не надевая туфель, я юркнула в соседнюю комнату, а оттуда — в пустынный коридор. Обычно Келлфер оставлял дверь приоткрытой, и я шла к полоске света, но в этот раз дверь была плотно закрыта. Я заглянула внутрь: камин не горел, свечи — тоже. Келлфера не было. Я села в холодное, но удобное кресло на двоих, и поджала под себя ноги.

Вдруг его отсутствие накануне свадьбы показалось мне дурным знаком.

Я поежилась в тишине и темноте, неожиданно и необратимо ощущая себя одинокой. Внезапная, пугающая мысль, которую я не допускала до себя, вдруг снова вспыхнула в моем разуме: а что, если он однажды меня бросит? Уйдет вот так, ничего не сказав, переместится в Приют, просто потому, что ему надоест семейная жизнь? И я останусь одна в пустом доме, в этой библиотеке, хранящей в себе его дух, и буду ждать, пока он вернется?

Это все беременность, напомнила я себе. Настроение скачет. Келлфер ни разу не дал мне причин усомниться в его любви, ни разу не выбрал что-то или кого-то вместо меня, ни разу не был пренебрежителен или холоден. Несмотря на наши с ним различия, он всегда был внимателен ко мне, не отмахиваясь даже от того, что сам считал, я знала, не рациональным. Неизменно потакая моим желаниям, он создал для меня рай, в котором я была свободна, счастлива и любима. Не стоило обвинять его даже про себя, даже в приступе временной плаксивости.

Просто… свадьба. Я жила с ним почти год, и все же боялась? Как такое возможно?

Иногда мне казалось, я вот-вот проснусь и обнаружу, что Келлфер лишь привиделся мне, а на самом деле я, высушенная обезвоживанием и благовониями до состояния мумии, лежу на полу клетки храма Пар-оола. И мой умирающий разум создает иллюзию, которая должна утешить меня при переходе в покой. И Дарис не придет, и Келлфер…

Келлан недовольно развернулся и толкнул меня ножкой, будто напоминая, что он-то живой. Я положила руку на живот, успокаивая свое дитя. По моим щекам потекли слезы.