Раньше я слышала их песни и нельзя было сказать, что я находилась под впечатлением от них, но и разочарованием тоже не пахло. Если говорить по-честному, то поистине певческим голосом обладал только Майк. Он был единственным самородком среди них троих, в то время как голос Генри был тихим и больше напоминал протяжное бормотание священника, нараспев читающего молитву. С Клодом же… С Клодом было всё сложнее. Его голос – от природы низкий и хриплый – мог взять на удивление высоченную чистую ноту, но он предпочитал больше говорить в микрофон, нежели петь. В тот вечер я всё равно сидела перед сценой и улыбалась как дурочка, радующаяся возможности слышать их троих вживую.

После небольшого концерта все уселись в круг за игральные карты. Меня, разрумянившуюся и довольную, позвали занять место в этом кругу и сыграть партию-другую. К тому времени я уже знала около семи человек и чувствовала себя более уверенно.

На самом деле карты никого не интересовали. Все уселись в круг, чтобы вести пьяные продолжительные беседы, как это обычно бывает в компаниях. В процессе обсуждения всплыла очень занимательная любопытная мне фраза.

– Клод, желаю послезавтра удачи.

– А что будет послезавтра? – поинтересовалась я, находясь под лёгким градусом от домашнего сидра.

Клод заговорщически сверкнул глазами, прикурив самокрутку.

– Увидишь.

Из моей головы совсем вылетело, что на послезавтра была намечена премьера фильма, где Клод играл второстепенную, но ключевую роль. Я всегда следила за новостями и даже ставила себе напоминания в заметках телефона, чтобы не пропустить то или иное событие, которое должно транслироваться по телеканалам, но в день-икс я банально про это забыла и включила прямую трансляцию уже на её середине.

То, что я увидела, шокировало меня. Я ощутила волну будоражливых мурашек по всему телу, когда Клода показали общим планом, стоящим со своими коллегами на красной дорожке.

Ноги Клода объяли узкие сверху и широкие снизу персиковые брюки-клёш. Его грудь спокойно вздымалась под коротким, слишком коротким топом цвета старого выцветшего кружева, а на плечах лежала идеально подобранная шубка бургундского оттенка. Ну а на ногах… На ногах поблескивали скромные лодочки.

Вот это я называла «выпасть в осадок». Я не могла разобрать своих чувств, ведь Клод в первый раз появлялся в подобном виде публично, но спустя несколько минут я ощутила какое-то смутное сытое удовлетворение от презентуемого Клодом образа, в довесок подчёркнутого неброским светлым макияжем. Светлый всегда был ему к лицу.

– Господи, что за чудище такое, – ахнула моя мама, сидевшая рядом со мной на диване. – Это твой как его там?..

– Клод Гарднер, – несколько раздражённо произнесла я.

– Ну и мерзость, – покривилась она. – Какой мужчина с нормальной психикой станет рядить себя куклой?

Я крайне терпеливо пояснила:

– Это небинарная агендерная личность.

– Это аморальщина!

Я развернулась к ней вполоборота, «с упоением» готовая слушать типичные проявления чужой нетерпимости, взращённой святыми постулатами традиционного общества.

Тем временем мама продолжала:

– Сегодня он одевается в женщину, а завтра пропагандирует педофилию, как ты не понимаешь!

– Какая между этим связь? – Я скептично приподняла бровь.

– Такая, – отрезала мама, заканчивая разговор. – Человек, стёрший одну грань, сотрёт и другую, вот увидишь. Это всё – о гранях.

Я, конечно, жутко на неё обиделась. Для меня не было секретом, что мама довольно-таки непреемственна по отношению к людям, которые пренебрегают стандартами и нарушают, по её излюбленной фразе, общественные нормы морали, но возвращаться к подобным темам даже изредка было для меня настоящей мукой.

Толерантность я воспитала в себе сама. Я всегда думала: «почему кто-то должен страдать только потому, что он любит кого-то или выражает себя так, как он себя чувствует? Это ведь в высшей степени несправедливо». Подтверждение своим мыслям я находила в книгах, кинематографе, музыке, изобилующей мотивами, затрагивающими остро стоящие проблемы нетерпимого общества. Какие только аргументы я не слышала. Все они были топорными, узкими, шаблонными и все как один твердили – «противоестественно». Когда-то я правда пыталась спорить с такими людьми, однако потом поняла, что лучше потратить время на что-то действительно полезное. Для своих нервов в том числе. То же самое в моём поведении с мамой – я просто молчала.

Меня огорчал тот факт, что мы с ней находимся по разные стороны возникшей полемики, и иногда в голову закрадывалась мысль – стоит ли ограничить наше с ней общение из побуждений своей принципиальности? В мире существуют два главных аспекта, на которых зиждется общество: твоя жизненная позиция и твоя семья, и я считала, что люди, взявшие на себя смелость выбирать, – либо очень глупы, либо чертовски мудры. Я была где-то посередине и вплоть до своих двадцати двух оставалась таковой.