— Ты поспать-то не хочешь, черепашка-ниндзя? Сколько суток на ногах?

— Не помню. — ответил я. — Около четырех вроде…

— То есть, опять пытать меня пришел?

— Нет. Просто сказать, спасибо. Поздновато, конечно, через три дня…

— О как! — радостно удивился Леший. — Молодец! Растешь, Егорка! В себе поковыряться тоже бывает полезно. Эволюционировать духовно — это хорошо. Только в меру, конечно… А то можно такого в себе накопать, что только пулю в лоб потом.

— Нет. — покачал я головой. — Мне пулю в лоб нельзя. У меня невеста на сносях. Ответственность и все такое…

Тот заржал и ненадолго стал самим собой. Превратился в того самого Леху, с которым мы плечом к плечу валили Уродов и топтали пыльный асфальт в Аквариуме.

Наконец замолчал. Снова уставился на огонь, глаза стали нездешними и пустыми, словно он тоже отправил душу в полет, оставив тело здесь. Я устало привалился спиной к здоровенному прохладному камню, завороженный танцем горячих ярких лепестков, вытянул ноги и застыл. Мне было все равно. Пусть летает, где хочет…

Звенящую ночную тишину нарушал лишь громкий треск сгорающих веток, высекающий из костра снопы искр, и пронзительные крики какой-то доисторической птицы, изредка доносившиеся из лесной чащи. А может и не птицы. Интересно, динозавры уже вымерли? Я, когда в облаках витал, все больше человеков пытался обнаружить… Я закрыл глаза и тут же начал проваливаться в сон. Однако, уснуть не получилось. Быстро вернувшийся из неведомых далей Леший громко сказал:

— Итак!

— И как? — лениво спросил я, приоткрыв глаза.

— Раз уж тебя так торкнуло там, в пещере, думаю, можно все-таки подвести некие промежуточные итоги.

— Валяй. — Глаза слипались, говорить и думать не хотелось. Пусть подводит, а я послушаю.

— Пункт первый — Страх. — Совершенно серьезным и даже каким-то торжественным голосом начал Леха. — Его ты победил, тут вопросов нет. Порвал, как Тузик грелку. Так что ставим галочку.

— Галочку? — усмехнулся я.

— Именно! — Довольно ответил тот. — Большую, жирную и красную галочку напротив первой позиции. Это означает, что ты освободился от личной корысти и злобы.

— А причём тут злоба и, тем более, корысть?

— Люди злятся и ненавидят то, чего больше всего боятся, а также не желают лишиться чего-то, что принадлежит не им, но они этого очень хотят. Ты ничего не боишься и ничего ни от кого не ждёшь. Таким образом, победив страх, ты обрел мужество и бескорыстие.

— Оригинальная теория. — Пробормотал я, совершенно не врубаясь в бред, который нёс Леха. — А сколько всего этих твоих позиций?

— Три. — Сказал он. — Тебе говорили, но ты не помнишь… Ну да ладно! Второе — это Любовь. Галочку ставить, конечно, рано, но ты успешно начинаешь ее познавать.

— Начинаю? — Вскинулся я в недоумении. — Лех, там в пещере девушка спит, я думаю, ты заметил. Так вот… Я ее люблю так, как никто никогда никого не любил и, наверное, не будет любить!

И после недолгой паузы скромно добавил:

— И она меня… Так, какую ещё любовь я должен познать?

— Вечную. — Последовал ответ. — И безусловную.

Я молча смотрел на него, не понимая и ожидая продолжения.

Леший вздохнул и тоном мудрого и терпеливого взрослого, беседующего с недалеким солопедом, заговорил снова:

— Ваша с Настей любовь уникальна. Она давно преодолела самую высокую ступень идеала любви между мужчиной и женщиной и измеряется уже какими-то другими критериями; если, вообще, доступна для каких бы то ни было измерений. Но это только начало пути. Там, в пещере, ты просто великолепно обосновал себе за эгоизм. Все верно. В отношении Насти и вашего будущего ребёнка ты не оставил от своего эгоизма и камня на камне. Но этого мало. Тебе надо укротить само Эго. Наше любимое и безразмерное человеческое Эго. А вот тут ты пока далёк от совершенства.

— Да не хочу я ни хера ничего укрощать! Я просто хочу вытащить отсюда свою женщину в безопасное место! И время. Причём, желательно год этак в две тысячи шестнадцатый! — я уже почти кричал.

— Вот об этом я и говорю. — усмехнулся Леха.

— Не понимаю…

— А это и не обязательно. Придёт время — поймёшь.

Блин! Опять мудрого старца включил. Да что ж с ним такое-то? Так, спокойно, Егорка! Только не возмущаться, а то опять замолчит…

— Ладно. — сказал я. — С любовью понятно, что ничего не понятно. Что там ещё я должен познать или обрести? Короче, третий пункт твоего списка.

— Он не мой. — Задумчиво произнёс Леший, снова словно прислушиваясь к чему-то. — Третий пункт. Третий пункт…

Вдруг он посмотрел мне прямо в глаза, и во взгляде его на короткий миг, но очень отчетливо мелькнули тоска и искреннее сочувствие. Я был уверен, что мне не показалось. Так, наверное, смотрит на пациента врач, знающий его страшный диагноз, но не хотящий или не имеющий права сказать правду.

— Третий пункт. — ещё раз повторил он задумчиво. Снова поднял глаза. Все исчезло. На меня смотрел совершенно спокойный и равнодушный человек. Или кто он там теперь? Проводник?