– Что ее слушать?! – прокричал кто-то из толпы. – Крарта все рассказал.

– Она пытается затуманить нам голову, – донесся голос какой-то женщины. – Ведьма!

Люди единой массой бросились к крыльцу – грянул выстрел. Кто-то неистово закричал. Ветер сдул пороховой дым, и перед взором предстала немая картина. Жители деревни в недоумении и страхе смотрели на одинокую пожилую женщину, которая снова взводила курок. На ступенях полулежал Сник и выл, держась за ногу. Двое мужчин придерживали его.

– Вы послушали слова одного монаха, и они напугали вас. Подумайте, с какой легкостью вас направили, а вы так легко поверили, испугавшись собственного страха. Клянусь, следующий, кто сделает хотя бы шаг, получит пулю в лоб. Я стреляю неплохо, и в барабане еще есть две пули. Я успею убить двоих. И будьте уверены, я сделаю это. Так кто следующий?

Люди в нерешительности переминались с ноги на ногу и переглядывались.

– Это мой дом и никому не положено входить сюда! И пока я здесь хозяйка так и будет! Мы покинем деревню завтра же, и вы больше нас никогда не увидите и не услышите. Всех устраивает такое соглашение?

Крестьяне продолжали переглядываться. В их глазах читалось сомнение – никто не хотел показаться трусом, но лезть под пули тоже не осмеливался.

– Берите Сника и убирайтесь, пока никто не пострадал. Мы уйдем завтра же. Все знают, что я никогда не нарушала слово.

Люди молчали, и Мир подумал, что бабушка вряд ли успеет выстрелить во второй раз. Он был наготове, чтобы выскочить, а там будь что будет.

– Завтра вечером мы проверим твое обещание, – донесся из толпы женский голос.

– Да. Мая верно говорит. Верно-верно, – загудела толпа.

Кто-то еще несколько раз выкрикнул оскорбления в адрес Александры, кто-то обещал добраться до нее, если она не исполнит своих обещаний, но в целом накал спадал. Задние ряды дрогнули и стали расходиться. За ними потянулись все остальные. Двое крестьян подхватили Сника с простреленной ногой и понесли прочь. Бабушка так и стояла на крыльце, держа револьвер наготове, но никто не повернул обратно и не бросил факел на дом. Народ расходился.

Александра сделала шаг назад, развернулась и вошла в дом.

– Отбились, – произнесла она, когда дверь закрылась.

Мир увидел, как от напряжения дрожат ее руки.

– Да, этот священник отомстил нам, – добавила Александра. – Подловатая душонка.

– За лошадь?

– Что? Нет, за то, что я посмела возражать, пока он нёс свою чушь.

Бабушка направилась на кухню, и устало опустилась на скамью, бросив оружие на стол. Мир подбежал к кувшину, бросил на стол ножи, налил воду в стакан. Александра выпила его залпом.

– Нам надо начинать собираться сейчас же. Это провал.

– Какой провал?.. Они отступили.

– Когда в ход идет оружие, считай, ты уже проиграл. Теперь нас можно считать преступниками. Я стреляла в человека.

– Но они же напали на тебя. Ты защищалась.

– Да, – кивнула она, – но кого это интересует?

– Верно, – согласился Мир и спросил, глядя на оружие. – А откуда у нас револьвер?

– Я предвидела нечто подобное и купила его на всякий случай. Как видишь, пригодился.

Мир пододвинул к себе револьвер и разглядел его. Про оружие он читал, но никогда не видел и уж тем более не держал в руках. На удивление он оказался довольно тяжелым. Удивительно, как бабушка могла держать его на вытянутых руках столь долго. Над напоминающим корону клеймом производителя проступали цифры «855», ниже располагалась надпись: «Королевская оружейная Круста». Если цифры означали год, то прошло тринадцать лет с его производства, ровно столько, сколько Мир и Александра живут вместе.

***

Сборы происходили в ускоренном темпе – время поджимало. Что могло пригодиться в дороге? Деньги, еда, одежда, документы. Но кто бы смог увести результаты трудов Александры, ее материалы, те самые отобранные зерна? Столько лет ушло на селекцию, чтобы получить результат, а сколько еще посевов сделано на экспериментальных участках за домом. Неужели на новом месте придется начинать все с начала? А дом? Нельзя же перевезти его по бревнышкам. Фактически, их изгоняли и лишали средств к существованию. Мир не сомневался, что вечером деревня будет освещаться пламенем огня, а на утро от дома останется одно пепелище. Родной уголок, в котором он находил успокоение от людского презрения, скоро прекратит существовать.