Солнечный луч, проникая в зал, всё так же освещал рыдания скалы-черепа и позволял орку увидеть всё, что происходило внизу.

Повезло же ему подобраться к пещере как раз в тот момент, когда коблиттскому колдуну, торчавшему на самой вершине Жертвенной Скалы, несколько коротышек приволокли дико извивающегося и неистово голосящего пленника. Трудно было разглядеть издалека, но охотнику показалось, что это ребёнок человеков.

Недомерки жестокими ударами дубин повалили пленника к ногам колдуна и спешно, будто опасаясь чего-то, убрались восвояси. Уже не орущий, а лишь жалобно скулящий человеческий подросток заёрзал по полу, пытаясь отползти подальше от старика-коблитта. Но тот не позволил сдвинуться бедняге ни на шаг, грубо и сильно ткнув посохом. А после и вовсе, пристукнув по полу этой своей безобразной деревяшкой, увенчанной поблёскивающим черепом, и явно сотворив какое-то колдовство.

Тут у орка сомнений никаких не возникло. Потому как полыхнуло багровым сиянием, на миг заполнившим весь зал, и распластавшееся на земле тело пленника окуталось красноватым туманом-маревом. Сильно походило на то, что колдун каким-то заклинанием обездвижил свою жертву. Во всяком случае больше никаких попыток сбежать пленник не предпринимал, так и застыв беспомощно возле ног коблитта.

Но, лишив способности двигаться, заклинание мерзкого старика, видимо, оставило пленнику возможность чувствовать боль. Об этом Муайто узнал уже через пару мгновений.

Причинять страдания коблиттский колдун умел хорошо. Вытащив из-за пояса длинный кривой кинжал, негодяй принялся планомерно вспарывать и кромсать плоть несчастного, не лишая жизни, но заставляя заходиться в безумных истерических воплях.

Что именно вытворял гадкий колдун, орку видно не было. К счастью для него, магический туман надёжно скрывал детали. Жаль не мог уберечь ещё и слух охотника. Крики пленника звенели в ушах, пробирая до дрожи. Наполняя холодной тяжестью затылок и хребет, заставляя сердце каменеть, а кулаки зло и судорожно сжиматься.

Единственным желанием стало поскорее добраться до мерзкого старикашки, чтоб разорвать его на мелкие кусочки голыми руками. И не было ничего хуже, чем невозможность продраться через узкую непролазную дыру да разделаться с коблиттским колдунишкой незамедлительно.

Слыша, как заходится истошным воплем жертва колдуна, Муайто мог лишь злобно шипеть, словно разъярённый ползун, придавленный копытом рогача и неспособный укусить, отомстив обидчику. И пускай на Жертвенной Скале извивался сейчас в мучениях сын человеков — извечных врагов всех орков, охотнику было невыносимо-противно наблюдать за его болью. Но и отползти от дыры, чтобы не смотреть на творимое зло, он почему-то не мог. Будто прилип к скале и сам превратился в холодный камень. Может оно и к лучшему было. Ведь только окаменев сердцем, можно было наблюдать за таким непотребством, не пропуская чужие страдания к себе в душу. Оградиться от них, оставив в груди место лишь для холодной ярости и желания отомстить.

А ещё орк всё не мог понять, сколько времени длилось это дикое, злобное измывательство над не перестающим орать и всё никак не умирающим пленником. Видать, и тут без магии не обошлось. Не мог никто так долго оставаться в живых, перенося подобное.

Казалось, время, как и сердце в груди, замёрзло, растянувшись в невыносимую вечность. А старик с посохом всё продолжал и продолжал орудовать своим кривым ножиком, не зная жалости. Пока крики обессилевшего и, наверняка, обескровленного пленника не стали стихать и наконец-то не прервались окончательно.

Муайто сильно надеялся, что бедняга, несмотря на злое колдовство, расстался всё же с жизнью.

Вот только в Туманные Пределы душа пленника навряд ли отправилась. Слегка красноватое мутное марево, прежде окутывающее тело жертвы плотным, почти непроницаемым для взгляда коконом, теперь наполнилось ярким цветом. Подчиняясь воле колдуна, взмахнувшему посохом, этот странный кокон начал менять форму.

Он стал вытягиваться, постепенно удлиняясь, с одной стороны. Словно захотел, влекомый магической силой, устремиться к скале-черепу, но был не в состоянии сделать это. Кокон будто боролся сам с собой, мечтая дотянуться до рыдающей скалы и, в то же время, не желая расставаться с мёртвым телом жертвы.

Совсем вскоре результатом такой борьбы стала чуть заметная алая струйка марева, вырвавшаяся из сильно уже удлинившегося края кокона и потянувшаяся тонким извивающимся усиком к скале-черепу. А затем, едва коснувшись каменного лба, рванувшая стремительно по падающему на него лучу света куда-то ввысь, к своду пещеры.

Тут уж и весь кокон, не удержавшись на Жертвенной Скале, чуть ли не в мгновение ока покинул тело жертвы, будучи перетянутым по образовавшемуся каналу к новому своему неведомому хозяину. Будто тот через тонкую соломинку жадно и торопливо высосал всё марево, не оставив ни малейшего намёка на его былое присутствие.

Вновь полыхнуло красным. Сильно, безудержно. И ни на какие зарницы не имелось уже возможности списать эти яркие всполохи, ненадолго окрасившие всю пещеру и даже потоки льющейся воды в жуткий кровавый цвет. Злые Боги коротышек приняли жертву.

Обратно устремившийся ярко-красный луч света, точно так же отразившись от каменного черепа, вонзился в череп-навершие коблиттского посоха, заставив его вспыхнуть угрожающе багровым сиянием. Магическая сила, похоже добралась через его палку и до старика, распрямив скрюченную до этого фигуру и наполнив крупной дрожью, часто сотрясающей всё тело. Казалось, невероятная мощь переполнила помолодевшего неожиданно колдунишку.