Евгений Кириллович выразил пожелание присутствовать при трансформации во времени: – позвольте находиться рядом с Вами в течение ночи! Александр охотно согласился.

В ночь на полнолуние Александр улегся около полуночи в постель, а Евгений Кириллович пристроился рядом на стуле. Они довольно оживленно беседовали о том – о сём, волнуясь в глубине души и ожидая "чуда"…

Но, однако, вскоре оба начали позевывать, и через некоторое время уже крепко спали. А когда за окном стало светлеть, в комнате находился уже только Евгений Кириллович.

Странное ощущение вызывало прикосновение к древним пергаментным свиткам. И не таким уж грамотеем оказался на поверку Александр: по – гречески совсем не знал, ну, а латынь – так, с горем пополам… Даже древнерусский понимал не очень хорошо… Но, правда, русских текстов было не так много: в основном по – гречески, а то и по – арабски, даже по – еврейски… Но читка текстов не была его задачей: надо было лишь определить названия и сделать нечто вроде каталога.

Для этого его и нанял дьяк, ведавший кремлевскими архивами, библиотеками и прочими "крысиными угодьями", как часто выражались в этом веке. Когда его заставили, для испытания, прочесть вслух кусок какого – то греческого манускрипта, он похолодел: ведь не сумею, опозорюсь! Да еще плетей, наверно, всыплют "за нахальство"! Привел его к этому дьяку тот самый "кум попа": он был не последним человеком в каком-то приказе. Но деваться было некуда, и Александр почти что наугад, сбиваясь, заикаясь, стал произносить фразы на незнакомом ему языке, цепляясь за знакомые и полузнакомые буквы, которые находил в тексте. – Лучше бы был математиком или физиком, – подумал он с досадой, – у них эти буквы в ходу! Но дьяк слушал вполне благосклонно, а потом попросил перевести.

Александр, сам удивляясь своему нахальству, произнёс первую пришедшую ему в голову тираду, и экзаменатор одобрительно кивнул. – Ну, что ж: годится – ты и вправду грамотей! Иди трудись да поусердней! А лениться будешь – так плетей отведаешь! А за прилежание у нас жалуют: и харчами, и суконцем, и вином заморским, и медком расейским, и деньгой серебряной. Слушая всё это, Александр сперва не мог поверить: да всерьез ли это – не дадут ли оплеуху, не огреют ли кнутом? Но вскоре понял, что сошел за грамотея потому, что – все эти дьяки, подъячие и прочие приказные не шибко грамотны, и он, сам того не желая, провел их всех за нос!

Тут дьяк махнул – рукой: – иди, мол, с Богом! – и Александр, отвесив поясной поклон, уже попятился к двери, но вдруг спросил: – дозволь узнать, благодетель милостивый: те книги греческой земли, что мне переписывать надлежит, не привезены ли при великом государе Иоанне Третьем греческой царевною – его супругою?. Дьяк уставился на него с явным удивлением и нескрываемым неудовольствием: – тебе – то что до этого, холопское отродье? Ты откедова про то прослышал? Не твое собачье дело – кто чего привез к нам на Москву! Ступай, пока спина не вздулась от плетей, да впредь гляди: поменьше вопрошай, собачий сын, больших людей – целее будешь! Александр торопливо кивнул и, проговорив виновато: – прости, благодетель, спасибо за науку… не вели казнить… торопливо вышел.

Кум попа, выйдя с ним вместе, стал ему выговаривать: – экой несуразной! Кто ты против этого дьяка, чтобы он разговоры с тобой разговаривал!? Да и не знает он, наверно, про те книги, – добавил он, усмехнувшись. – А вот. я тебя сведу с одним монахом – ученейший муж! Вот его и спроси! И, действительно, вскорости свел…

Монаха почему – то звали отец Авель, Сразу было видно, что он праведен, умен и проницателен. С Александром разговаривал охотно, но поглядывал на него с некоторым удивлением и любопытством. Его взгляд, казалось, говорил: – не прост ты, братец, ох – не прост! Большая в тебе тайна, человече! Но с бестактными вопросами не лез – всё больше вопрошал о том, что собеседник думает о Боге, да о смысле жизни, мироздании и о судьбах Мира… Александр сперва старался скрыть, что много знает, но не удавалось, а потом и не хотелось: больно уж располагал к себе такой прекрасный собеседник – истинный интеллигент своей эпохи!

О библиотеке Софьи Палеолог отец Авель знал, похваливал ее: – из-рядный кладезь мудрости, сам черпаю частенько из него – но оскудел, премного оскудел! И мыши да крысы погрызли, и огнь пожрал, и растащили многое… Да и свалено всё буреломом, в одной куче с другими писаньями, не всегда и многомудрыми…

А ты – то, Александр, откуда черпал всякую премудрость? – вопросил он несколько лукаво, но по – доброму. – Ведь много, много нахватал – я в этом понимаю толк…

Уж не у иноземцев ли каких? – Да, это правда: ездил – плавал я с купцами, был в ганзейских городах, с немцами учеными хлеб – соль водил: самого Нострадамуса знал… При этом имени отец Авель укоризненно покачал головой: – краем уха слыхал про того чернокнижника.- Ну, и чего он наплел – то тебе?. – Наплёл немало: всё сказал, что будет аж до самого двухтысячного года от Рождества Христова.
– Ну! И ты ему поверил? – Как сказать… А вдруг он и вправду провидец?

– Что ж, может, и вправду… Только вот откуда этот дар – не от лукавого ли?

Ведь Господу неугодно, чтобы человеки знали, что их ждёт во мгле времен! Ведомо только, что когда – то будет конец света, а в последние времена придёт Антихрист и затеется Армагеддон… – Не сказывал ли он, скоро ли? – быстро спросил собеседник – смущенно, почти воровато. – Нет, отче, этого не сказывал, но вроде говорил, что лет этак через триста страшные дела начнутся на Руси: царей не станет, Церковь Православная гонима будет, народ станет поклоняться лжепророкам, будут литься реки крови, правды меж людьми не станет, править будут на Руси разбойники, и длиться это будет долго: лет семьдесят с гаком…

– Да, скорбно, скорбно, – тяжело вздохнул монах, – было видно, что он искренне печалится, – Но, однако, триста лет – такая даль… А ведь и сейчас на Руси много скорбного: бунташные, смутные времена! Скоро ли кончатся? – Вроде бы лет через семь… Но и после смуты долго будем бедовать: Иноземцы – католики будут нас воевать, но не одолеют! А лет через сто станет наша Россия великой державой: ее будут везде уважать и бояться! – Ну, что ж: уважать – это лепо! А бояться – что ж мы, звери лютые какие? Нет! Когда тебя боятся – это плохо! – Так бояться будут кто? Еретики – католики, да лютеране всякие, да магометане поганые…