Он стоит в изголовье гроба и смотрит на крышку так, как будто бы её нет вовсе, как будто он видит сейчас Хак, лежащую со сложенными на груди руками, в объятии белых цветов. Все смотрят на гиганта, а он забывает о том, что рядом есть кто-то ещё. Остаются только он и этот ящик, в котором лежит важный для него человек.

О чём думает Хэш? О том, что теперь всё станет совсем по-другому и его ждёт новый мир, в котором нельзя будет положиться на Хак, спросить у неё совета? Мир, в котором больше нет того, кто готов защитить без всяких раздумий? Хаолам, внезапно, кажется Хэшу таким большим, таким огромным, непознаваемо-обширным и… пустым. Он оборачивается и бросает взгляд на город, и даже эту картину одним взглядом невозможно объять, а где-то там, за уходящей вдаль голубой поверхностью, ещё один город, и ещё, и за горами, опоясывающими Хагвул, тоже другие города, и очень много людей. Но во всём этом столпотворении больше нет той, что вырастила его. Которая так ему нужен.

Хэш медленно опускается на колени и целует крышку гроба.

— Спи спокойно, мама — шепчет он. Подняв голову, он видит, что колени склонили все присутствующие. Спрятав глаза, Хэш встаёт и медленно бредёт в сторону скрипящих на ветру ворот.

СЛИМ как будто покрывается тонкой коркой льда и впадает в анабиоз. Вроде бы ведутся работы и исследования, люди приходят в кафетерий, что-то обсуждают, запрашивают инструменты и материалы — жизнь кипит, но она кажется искусственной.

Юдей предоставлена самой себе. Каждое утро она просыпается ровно в пять тридцать и только потом вспоминает, что ей не нужно идти на утреннюю тренировку. Больше получаса она пялится в потолок, пытается справиться с напряжением, что металлическими шариками перекатывается внутри, пока назойливая вибрация где-то в затылке не становится невыносимой. Тогда она собирается и спускается в архивы, где садится за документы о фюрестерах. Отчёты, гипотезы, анализы крови, операции. Целыми днями она перебирает бумаги и пытается найти ответ: что можно сделать, чтобы не повторить судьбу Хак? По ночам Юдей снятся кошмары, но ей некому о них рассказать.

Большая часть исследований основывается на Хак, так как других фюрестеров в распоряжении СЛИМа не было. Предшественник Мадана Наки был жёстким человеком, и предпочитал эффективные методы исследований, так что Хак, по сути, была подопытной мышью на протяжении десяти лет, пока один из ассистентов не подал официальную жалобу и не встретился с ректором лично. Тогда Йоним Гон заменил директора и большую часть старшего научного персонала, но документы сохранили множество фактов о Хак, в основном физиологического свойства.

Фюрестеры кардинально отличаются от людей, при том, что сохраняют прежний облик. Их организм находится в состоянии непрекращающейся мутации, но идёт она медленно. Первыми изменяются слух и зрение, затем обоняние и осязание. В случае с Хак так же перестроилась нервная система, ускорив скорость её реакции в десятки раз. Она начала отдавать предпочтению сырому мясу и необработанным овощам. Регенеративные способности её тела поражали воображение: верхние слои кожи восстанавливались за несколько минут в случае царапин, и меньше чем за пять часов в случае глубоких порезов. Кости срастались чуть дольше, но всё равно быстрее, чем у обычного человека. Почки, лёгкие, желудок и печень продолжали функционировать даже с серьёзными повреждениями.

«Способности фюрестеров можно временно усилить с помощью переливания лимфы, — читала Юдей. — При том очищенная от лишних примесей лимфа усваивается гораздо хуже, чем «сырая», полученная напрямую от кизерима. Так же организмы фюрестеров способны поглощать лимфу напрямую: впитывать через кожу или принимать перорально».

Никаких видимых последствий от инъекций не было, разве что изменялся состав и цвет крови, но это и так произошло бы со временем.

Новое руководство госпиталя сосредоточилось на психологических исследованиях охотников. Выяснилось, что личность Хак значительно изменилась: она стала резче и жёстче, замкнулась в себе, но в то же время избавилась от ряда фобий, которые донимали её до трансформации.

— Ожесточённость связана, скорее всего, с пережитым в начале исследований, — поясняет доктор при личной встрече с Юдей, — мой… кхм… предшественник мало внимания уделял этике. Для него на первом месте всегда был результат.

— А для вас?

— Тоже, но… Я не хочу быть таким же, как он. Его методы отвратительны и бесчеловечны.

Охотнице кажется, что доктор говорит не только о своё предшественнике.

Юдей пугает, что никто не может точно сказать, к чему приводит длительный контакт с лимфой и является ли произошедшее с Хак закономерным финалом для фюрестера. Конечно, тело гибрида исследовали, обнаружили, что состоит оно сразу из двух наборов клеток — человеческих и мэврианских — но больше информации получить не удалось. Выдвигаются многочисленные теории. Самая популярная из них гласит, что лимфа, каким-то образом, сохраняет «исходный код» того существа, которому принадлежит, и не проявляет его до определённого момента. Но что точно произошло во время охоты никто не знает, тцоланимы и врачи строят предположения, а Юдей всё ближе ко дну колодца, стены которого выложены страхом.

Её жизнь вновь совершает кульбит, место, обретённое с таким трудом превращается в очередную западню и есть лишь один человек, с которым она может это обсудить, но записки то ли не доходят до него, то ли он их игнорирует. Юдей не хочет нарушать скорбное уединение Хэша, но спустя неделю штудирования материалов и разговоров понимает, что близка к истерике как никогда. Металлические шарики напряжения внутри теперь кажутся ей сигналом предстоящего преображения, и она сходит с ума от мысли, что скоро может превратиться в чудовище и вырезать половину СЛИМа, прежде, чем её остановят.