Её тело бросает из стороны в сторону, черная густая жижа льётся и льётся из тела, так, будто где-то внутри спрятан бездонный резервуар. Шипы оставляют от лёгких, желудка, почек, печени и сердца одни ошмётки. Теперь они рвут кожу, выламывают рёбра. На месте плоти вспучиваются новые костяные образования, покрываются лимфой, твердеют и обретают форму.

Вскоре Хак, или то, что когда-то было Хак, меняется окончательно, остаётся только её лицо, обрамлённое чем-то вроде грязных сосулек волос. Руки удлинились, покрылись коркой и стали похожи на две острые пики. Нижняя часть тела сузилась и напоминает три перекрученных каната, залитых цементом. Ноги теперь тоже три, они тонкие, но жилистые и заканчиваются чем-то вроде мощных кривых когтей, которыми легко можно вцепиться как в противника, так и в стену.

Кусочек Хак, крохотный и содержащий самые базовые понятия об этой женщине и часть воспоминаний, укрывается где-то в глубинах мозга новой твари. Она не понимает, что с ней происходит, хотя и продолжает видеть мир вокруг себя. Чудовищный гибрид кизерима и человека встаёт на ноги, смотрит в сторону богомолов, уже вышедших из переулка, и высовывает из скрытой в брюшине пасти длинный лиловый язык. Хак пытается отдавать команды, но верховодит новым ужасающим телом кто-то другой.

>>>

Юдей быстро приходит в себя.

Реальность сходится в одной точке и женщина ясно и чётко видит своё будущее: его будто подсвечивают среди бесчисленных вариаций реальности, но всего несколько секунд. Момент уходит, истина растворяется в ворохе случайных мыслей, разбивается о строгие «Да» и «Нет» каркаса её личности.

Позыв вернуться в штаб диктует один из таких столпов, на которых выстроена Юдей. Избавившись от кизерима, точнее, нейтрализовав его, она вспоминает о Резе. Штаб разрушен, а вслед за первым могли прийти новые кизеримы. Охотница старается не думать о том, что богомол мог сотворить с отрядом поддержки.

Много позже, когда Юдей вспомнит эту ночь и вылазку, мозг исказит воспоминания. Так Хак будет выглядеть встревоженной и обречённой, а Хэш — отстранённым и даже замкнутым. Юдей разглядит пометки на полях судьбы и будет корить себя за то, не прочла их раньше и не поняла, тень какой трагедии легла на них, стоило им покинуть СЛИМ.

Охотница окидывает взглядом площадь, проверяет окна, вроде бы даже замечает бледное лицо в одном из чёрных стёкол. Но с таким же успехом это может быть и отсвет луны, и случайный блик фонаря. Гораздо больше привлекает внимание безлюдность. Мохнатый угол постоянно бурлит и истекает городскими соками. Даже на «хороших» улицах то и дело разворачиваются драмы, сталкиваются враги, а по ночам бродят угрюмые романтики и улыбчивые маньяки. Так, чтобы целый кусок просто-напросто обезлюдел — немыслимо. Невозможно.

Никто не рассказал Юдей о том, что ибтахины оцепляют район охоты, маскируясь под Городской Патруль. Нередко это вызывает недовольство со стороны ночных бродяг, но всё же это лучше, чем обрабатывать случайных свидетелей цикароном и редактировать воспоминания.

«Спрошу у Хак. И расскажу, как уделала кизерима. Хотя она наверняка найдёт, к чему придраться. Хороший кханит сломала», — думает Юдей и улыбка трогает губы. Всё-таки они делают одно дело и теперь охотница понимает, что беспощадная муштра была всего лишь способом подготовить её к столкновению с опасным противником.

Юдей возвращается быстрым шагом, экономит силы на тот случай, если что-то пошло не так и отряду понадобится помощь. Охотница выходит к потрёпанному мобилю и замечает отряд сопровождения. Они совещаются, обступив командира. Вот один из них замечает Юдей, перебивает говорящего и показывает в её сторону. Реза оборачивается, хмурое лицо на миг озаряет удивление, но тут же исчезает. Он подзывает её резким жестом.

«Что-то случилось», — думает Юдей, внимательно осматривая лица ибтахинов. Они суровы и напряжены, но это маски, скрывающие настоящие чувства.

— Что происходит? — спрашивает Юдей.

— Хак, — отвечает Реза и сердце охотницы съёживается.

— Что с ней?

— Она ранена и… Киуль, повтори.

Один из солдат поворачивается к Юдей и та вздрагивает. Его глаза наполнены таким ужасом, что даже застывшая маска лица не может этого скрыть.

— Она изменилась, = говорит он неестественно ровным голосом, и по его телу пробегает дрожь.

— Изменилась? Как?

— Она… она… — Нижняя губа Киуля пускается в пляс и усилия, которые он прикладывает, чтобы угомонить её, заставляют его покачнуться. — Она стала чудовищем. Кизеримом

— Такое возможно? — спрашивает Юдей, поворачиваясь к Резе. Оперативник пожимает плечами.

— Я не знаю. Никто не знает. Кроме Элоима, конечно.

Громкий клёкот, похожий на крик большой хищной птицы, раздаётся с той стороны, куда ушли Хэш и Хак. Ибтахины мгновенно разворачиваются, вскидывают к плечам тцарканы и направляют их в сторону звука. Юдей превращает наруч в клинок и проверяет свой пистолет. Он до сих пор не оправился.

«Прости».

— Элоим, защити… — Слышит Юдей голос одного из солдат, а затем всё тонет в страшном скрежете.