Передний охранник махнул на меня рукой:

— Повернитесь к стене, пожалуйста.

Я не возбудил в нём подозрений. Еще бы, он увидел перед собой склонного к полноте лысоватого недотёпу в очках и потёртых бухгалтерских нарукавниках, который, к тому же, безропотно уткнулся в стену носом. Я постарался выглядеть как можно мешковатей, очки и нарукавники были частью моей маскировки. Когда охранники проходили за моей спиной, я начал медленно вынимать оружие из-за пояса. Со стороны это движение выглядело, вероятно, смешно — можно было подумать, будто я подтягиваю брюки. Меня недооценили. Меня, пожалуй, недооценивали всегда. И за это заплатили трое охранников. За всё надо платить. Точно так же, как и всё надо искупать.

Ножи сразу приросли к рукам, стали продолжением рук и захотели действия. Я резко развернулся, вскидывая лезвия на вытянутых руках. Левое лезвие рассекло шею заднего охранника, правое — того, кто тащил денежный мешок. Головы отвалились на плечи, из раскрывшихся красными ртами ран забили струйки крови. Я сделал шаг вперёд и обратными взмахами рук резанул по шее переднего охранника сначала одним лезвием, потом другим и неожиданно совсем отрезал охраннику голову. Голова ударилась в стену и покатилась. Все трое умерли так быстро, что не успели ничего про меня подумать. Только крошечное возбуждение загорелось в них в самом конце. Под моими ногами сразу зачавкала кровь.

Руки всех троих убитых успели лечь на пистолеты. И только. Я застал их врасплох. А вот если бы я доставал из-за пояса, допустим, пистолет, они среагировали бы шустрей и изрешетили бы меня первыми — огнестрельное оружие им гораздо привычней.

Запах крови врагов взбодрил меня. Если честно, я не ожидал от себя такой прыти: надо же, одну голову снёс напрочь. Пожалуй, впервые я начал относиться к способностям и возможностям моего человеческого тела, о котором раньше и не думал, если оно не болело, с интересом и даже с некоторым зарождающимся уважением. Но, кроме того, на деле подтвердилась моя интуитивная мысль, что кости человеческого позвоночника не слишком крепки — их ничего не стоит рассечь.

Я положил ножи в карманы, забрал мешок с деньгами, пистолеты и обоймы у убитых, вышел на лестницу и очень быстро начал подниматься наверх. За мной жирно отпечатывались кровавые следы ног, но меня это не очень заботило. У двери на крышу я остановился отдышаться и прислушаться. В здании царила тишина — трупы охранников, видно, пока не обнаружили. Я сдёрнул навесной замок, который только делал вид, что запирает дверь — я сломал его заранее. На крыше меня ждал рюкзак с одеждой. Я аккуратно оттёр от крови и убрал ножи и пистолеты, переоделся и переобулся, переложил деньги в другой мешок, забрызганное кровью завязал в узел и спрятал в рюкзаке, туда же запихнул новый мешок с деньгами.

С соседней крыши обычного жилого дома я спустился в бурый окаменелый двор с грязными кучами тающего снега и выбросил в мусорный бак ком из окровавленной одежды и обуви. Через полчаса во двор должна была приехать мусоровозка и опустошить бак. Потом я спокойно прошагал два квартала, сел на трамвай и поехал до конечной остановки — рядовой довольный собой человек, равнодушно пялящийся в мутноватое трамвайное окно на город. Я ехал на пустырь у берега моря, там я намеревался спрятать мои деньги. Теперь мои. Один миллион сто тысяч евро в купюрах по пятьсот, двадцать две пачки. Я мог не пересчитывать. Я просто прочитал кое-что из мыслей за закрытой дверью кабинета, в котором ждали инкассаторов.

Иногда мне приходила охота совокупляться с самкой. Возможно, на меня так действовали тёплые течения, которые вдруг врывались в долину и вращались у дна, оглушая меня запахами дальних стран. Или надоедало одиночество. Или накопленный в сытой жизни жирок заставлял беситься.

Во времена моей первой случки я не мог и мечтать о жире. Я мечтал о том, чтобы выжить. Но мне совершенно неожиданно встретилась в океане она — молодая милая самочка, впервые почувствовавшая в себе созревшую икру и ждущая осеменения, в реальности согласная на любого самца, но верящая в волшебную встречу и долгую жизнь в паре с избранником. Океанские юные самочки всегда верят в такое до первой случки. Порой и зрелым самкам кажется, что они готовы уверовать в идеальные парные отношения, но так бывает только тогда, когда им хочется самца, то есть совсем недолго. Океанские самки — такие же одиночки, как и самцы, только способные метать икру. А вот я никогда не пускал в свое сознание мираж о возможности жить в паре, мне от самок всегда нужно было одно — наслаждение. И самой первой своей самке я, кажется, что-то врал про «вместе навсегда», придумывал всякие натянутые глупости, а сам цинично думал об одном — сладко и безответственно пустить в неё струйку семени. Или верил — чуть-чуть — в то, что говорил. Не уверен.

Мое первое соитие прошло, как в тумане. Я, совершенно пьяный от избытка гормонов, брызгал молокой, как попало — я и не предполагал, что во мне столько молоки — и совершенно не помню, попадал ли в заветную щелку с икрой. Мы потом с той самочкой поплавали немного, ещё соединились пару раз и разошлись в разные стороны, совершенно равнодушные друг к другу.

Разнополые разумные хищники и хищницы помнят весь свой сексуальный опыт, от первой до последней самки, от первого до последнего самца, сколько бы их не случилось. И вот, через многие-многие сезоны после того первого наслаждения, я, намного-намного более опытный, в очередной раз возжелав, выбрался из пещеры, принял цвет серого дна и поплыл, не касаясь рыхлого грунта. Стаи рыб разбегались в стороны. Моя тень целеустремленно гналась за мной внизу.

Я оставил долину и поднялся на подводный хребет, чтобы слушать запахи океана. Течения поднимали из глубин и приносили с просторов разное, интересное, смысла многого я не понимал, но стал совершенно нелюбопытен. В другое время отправился бы посмотреть, но не в тот раз. А тогда я услышал нечто отдаленно напоминающее зов свободной самки и, не колеблясь, двинулся в нужную сторону.

Я рисковал, но мне нравилось рисковать. Путь предстоял неблизкий, много неприятного и даже угрожающего могло встретиться, но это приятно будоражило. Я плыл, сложив щупальца сзади, головой вперёд, выбрасывая из себя сильные струи воды. В таком положении я плохо видел, что там впереди, а такое в океане — опасно, но я отважно летел в толще вод на высоте в два щупальца над дном.