Так увещевал я Масанори, но он меня не послушал. Вскоре стало мне известно, что он отправился в столицу Киото и в храме Тодзи встретился с наместником сегуна. Звезда государя закатилась, я же был не в силах ему помочь. А перейти вслед за Масанори на сторону сегуна мне не позволила совесть. И тогда, поняв, что пробил мой час, я решил удалиться от мира.

II

Я покинул свой дом в Синодзаки, что в земле Кавати, оставив жену и двух малолетних детей - дочку и сына. Что и говорить, грустно мне было разлучаться с женой, ведь долгие годы жили мы с нею в любви и согласии. Но я решил оборвать все узы, связывавшие меня с миром, и отправился странствовать.

Вначале я побывал в восточных землях, три года провел послушником в одном из храмов Мацусима, затем обошел северные земли. Подобно множеству отшельников, я решил посетить все края страны нашей, встречаясь с прославленными буддийскими монахами, укрепляясь на пути веры, услаждая душу созерцанием достопримечательных мест и памятников старины. Когда бы ни пробил мой смертный час, я хотел встретить его в пути.

Так скитался я из края в край, пока дорога не привела меня в западные земли. И вот волею судьбы оказался я в Кавати, и захотелось мне наведаться в родные места. Подхожу я к старой усадьбе, гляжу - стена ограды цела, но черепица с кромки крыши осыпалась, столбы ворот стоят, но створ нет. Сад зарос густой травой. От прежних строений не осталось и следа, только лепятся друг к другу убогие лачуги, в которых не укрыться ни от дождя, ни от ветра. Смотрю я на все это, и слезы невольно застилают глаза.

Вдруг неподалеку заметил я жалкого вида старца, который мотыжил поле. "Должно быть, он знает, что тут произошло", - подумал я и подошел к нему.

"Скажите, почтенный, - окликнул я старца, - как зовутся эти места?"

Старик снял с головы соломенную шляпу.

"Места эти зовутся Синодзаки".

"А чья это усадьба?"

"Господ из рода Синодзаки".

"Стало быть, ему известно о моей семье", - подумал я и опустился на межу. Старик оперся о мотыгу и, как ни в чем не бывало, повел свой рассказ.

"Некогда земли эти принадлежали доблестному самураю по имени Синодзаки Камонноскэ. Это был

человек, с которым мало кто может сравниться. Сам господин Кусуноки благоволил к нему и доверял больше, чем кому-либо из своих родичей. У господина Камонноскэ был сын, господин Рокуродзаэмон. Повздорив с господином Кусуноки-младшим из-за того, что тот сдался сегуну, он удалился от мира и пустился странствовать неведомо куда. Люди сказывали, будто он отправился в северные земли, а потом прошла молва, что он и вовсе отошел в мир иной, а как оно на самом деле - никто не знает".

С этими словами старик заплакал. Глядя на него, я тоже с трудом сдерживал слезы.

"А сами вы кто - челядинец господина Рокуродзаэмона или просто житель этих мест?" - спросил я.

"Я здешний крестьянин. После того как господин Рокуродзаэмон покинул свой дом, все здесь пришло в запустение, челядь разбрелась кто куда, и мне, недостойному, пришлось принять на себя заботы о пропитании его жены и деток. Уж очень жаль мне их было, поэтому я забросил работу у себя в поле и вот уже пять или шесть лет служу им. Уходя из дома, господин Рокуродзаэмон оставил двухлетнюю дочку и совсем маленького сыночка. Матушка, несмотря на горькую свою долю, лелеяла их, только не в силах была она перенести разлуку с мужем и вскорости занемогла. А с прошлой весны стало ей совсем худо, последнее время она ни крошки в рот не брала и три дня назад скончалась. Детки ее до того убиты горем, что глядишь на них - и сердце кровью обливается. Видите ту сосну? Под ней мы предали покойницу погребальному костру. Каждый день брат с сестрой ходят туда и льют горькие слезы. Нынче я снова собирался пойти вместе с ними, но они сказали: "Не нужно, мы пойдем одни", - поэтому я и решил помотыжить поле. Я делаю это не для себя, жаль, если дети останутся без пропитания. Они зовут меня дедушкой, и хоть я им не родной человек, а рад, что они считают меня своей опорой. Сегодня их что-то долго нет, я все гляжу на дорогу - не появятся ли, - и работа у меня совсем не спорится".

Так рассказал старик, и по лицу его покатились слезы. Тяжело стало у меня на сердце. Подумать только, простолюдин способен на такое великодушие, а я, жестокосердный, бросил своих детей на произвол судьбы. Как хотелось мне воскликнуть: "Я и есть их отец, Рокуродзаэмон!" Но нет, тогда все годы, отданные поискам спасения, пропали бы даром. И я сказал:

"Отрадно мне слышать такие слова. Вряд ли найдется где-либо человек столь же великодушный, как вы. Печальную повесть вы мне рассказали. Есть ли на свете что-либо горше судьбы этих несчастных детей! В Свое время и мне, хоть и не в такой мере, довелось изведать подобную участь. Воистину, что может быть безрадостней судьбы малолетних детей, потерявших отца и мать..."

С этими словами я поднес к глазам рукав своего рубища, чтобы утереть слезы.

"Стало быть, и вам привелось изведать такое горе?" - воскликнул старик и, вторя мне, заплакал во весь голос.

Дав ему наплакаться вволю, я продолжал: "Прошу вас и впредь не оставлять этих чад своими заботами. Только представьте себе, как возрадуются на том свете их покойные родители. Вам же и вашим потомкам воздается за вашу доброту. В будущем ожидает вас райское блаженство. Не покидайте же бедных сирот, да хранят вас боги, будды и Три Сокровища. Ну что же, солнце уже заходит. Мне пора в путь. Прощайте".

Я пустился в путь, и старик вызвался меня проводить. По дороге мы с ним беседовали, как добрые друзья, и всякий раз старик принимался плакать. Глядя на него, и я с трудом сдерживал слезы. Наконец я сказал:

"Теперь вам пора возвращаться", - и он в конце концов побрел прочь.

Вскоре я увидел ту самую сосну, о которой говорил старик. Переборов себя, я прошел было мимо, однако тут же спохватился: "Нынче ровно три дня, как скончалась моя жена, которуя я покинул, возжаждав лучшей доли. Жестоко было бы пройти мимо, не поклонившись ее праху. Если бы я ни о чем не знал, еще куда ни шло, но оказаться здесь и не прочитать по ней заупокойную молитву - для меня, монаха, непростительный грех. Это противоречило бы