– Йаахааааассс! – завизжала Алиса, бросаясь на быстро заполыхавшее под ветром тело, своими руками сбивая огонь. Белая ярость застилала рассудок, и не было страха ни перед чем. Но занявшийся на благодатной подпитке огонь не хотел отступать.

Пули сверлили воздух со всех сторон. Серебренные, заточенные под йаха. Отнимающие силы странной жизни инициатора. Но, казалось, что скорость Алисы превышала даже возможности отменных стрелков. Она металась сама похожая на чёрное пламя. И огонь отступал.

Когда последние языки огня погасли, оставив после себя лишь курящиеся дымки из почерневшего тела, она повернулась к храмовникам, стоящим вокруг с поднятым оружием. Её мутило и шатало, по опалённой коже вздувались бледные пузыри, а на ранах дрожала, как желе, застывшая кровь.

Стрелять им не пришлось. Алиса сделала лишь шаг навстречу вооружённым бойца церкви и рухнула вперёд прямо, в полный рост.

…

Первое, что коснулось её сознания – густой запах сандала, щекочущий ноздри и мешающий сфокусировать внимание. С трудом открыв глаза, она вздрогнула. Прямо напротив неё безвольно висел на кресте иссечённый замученный человек. Мгновенно сознание затопило цунами ужаса. Настолько яркого и неудержимого, что Алиса забилась, выкручивая тело из металлических пут. Хватала ртом воздух, уставившись в недвижимые глаза висящего напротив. Только успокоившись, она поняла, что распятье в натуральную величину нарисовано с фотографичной точностью. Но крест – сильнейший символ – действовал на неё, как это могло быть только на территории храма.

Комната была большой, с высоким потолком, массивной окованной деревянной дверью, и без окон. Одно это заставило её сердце затрепетать. Дальнейший осмотр доказал, что подозрения небеспочвенны. В одном из противоположных углов стоял длинный стол с высокими стульями вокруг, в другом располагался горящий камин с кирпичным дымоходом, тянущемся вдоль стены. В потолке и полу виднелись чёрные точки выглядывающих стальных прутов, готовых по единому движению тайного рычага сомкнуться в надёжную решётку между судом и пленником.

– Осматриваешься?

Несмотря на массивность, дверь легко уходила в сторону и беззвучно возвращалась обратно.

Облизав губы и подивившись их малости, Алиса хрипло отозвалась:

– Наставник?

– А ты ожидала отчитчика? Не надейся. Рано, – резко отозвался отец Борислав.

Он тяжёлым шагом, глухо отдающимся в гулкой пустоте помещения, прошёл к столу и вытащил из кармана ожерелье из деформированных кусочков металла. Помотал перед собой, привлекая внимание девушки к серебреным бесформенным бусинам:

– Тридцать пуль, - отчеканил он. – Шесть храмовников. Ни одного промаха. И ни одного останавливающего выстрела…

И с маху припечатал ожерельем по столешнице. Бухнуло, забренчало, откатываясь, и Алиса вздрогнула, болезненно сжимаясь от недоброго предчувствия.

Наставник вытянул стул из-под стола и, поставив прямо перед девушкой, оседлал его, крест-накрест сложив руки на спинке. Взглянул из-под сведённых бровей:

– Ты влипла. Убийство двух храмовников при исполнении. Убийство инквизитора-оперативника. Ты понимаешь, насколько утяжелила свою ношу? Прибавив это к смерти почитаемого отца Аттика, ты не оставила себе шансов.

– Я не убивала отца Аттика, - делано равнодушно отозвалась она.

Отец Борислав пожал плечами:

– Это ты будешь рассказывать не мне. После твоего предательства других кандидатов не может быть. И единственное, что теперь может интересовать нас – как сектанты могли сманить подготовленного инициатора.

– Я не предавала. Я не убивала отца Аттика, - также безучастно повторила она.

Отец Борислав поднялся, прошёлся по комнате, остановился у стола, не глядя, положил ладонь на связку пуль и покатал их, склонив голову и вслушиваясь в тихий недовольный металлический рокот. Внезапно остановился и, обернувшись, в упор взглянул на девушку:

– Убийство инквизитора и храмовников ты не отрицаешь?

– Нет, - устало ответила она. – Не отрицаю.

– Зачем ты это сделала?

– Они хотели спалить бета.

Глаза наставника остановились, став опасными, похожими на две застывающие капли расплавленного свинца, но голос остался холоден и спокоен:

– Ты положила три жизни за приблудное отребье?

Сжимаясь, словно возможно распятому стать незаметным и маленьким, Алиса облизала губы, едва покрывшиеся тонкой мембранкой над сожженным мясом, и отозвалась:

– Они… Убили бы его. А он ещё совсем… он мог бы ещё… ну… вернуть душу, - Алиса опять облизала губы, ощущая, что пытка взглядом учителя хуже многих мук, - А они, всё-таки, храмовники. Они уже близки к престолу… Их же не отринут…

Наставник опустил веки, а лишь затем и отвёл взгляд.

– Что ж, - медленно произнёс он. – Как бы ни было тяжко ведро позора, которое ты навлекла на нашу школу, кое-чем мне можно гордиться - ты поняла, что человеческая душа стоит многого…

Алиса закрыла глаза, скрывая болезненно-влажный блеск под ресницами: